-- Нина, Нина.
Она вопросительно посмотрела на меня, я достал свою визитную карточку; она коверкая мою фамилию, нежно прочла ее и, поднеся карточку к пухлым красным губам, поцеловала ее, как прежде розы.
Неподалеку от нас у набережной работали несколько грузчиков. На голубом полуденном северном небе вырисовывались снасти черного просмоленного корабля.
-- Нина! -- говорил я и целовал ее в розовую шею у самых золотистых волос; мне уж не представлялось, что я совершенно одинок в городе.
Через пять минут все казалось мне вполне нормальным, естественным и обычным. Мы сидели вдвоем на скамье, наши молодые руки были вместе, пальцы сплелись, и мы смотрели, как в полуденном северном небе, словно тонкие палочки и паутинки, вырисовываются снасти замасленного парохода...
Я не знаю языка и поэтому чувствовал себя свободным от условностей и от той мелкой, может быть, и красивой лжи, которую неизменно вносит культура; внутренне я смотрел на нее немного сверху вниз и чувствовал, что этим ничуть не обижаю или унижаю ее. И она, целующая мою визитную карточку, отпечатанную на языке, которого не знала, охотно и покорно ставила меня на место властелина. Под синим полуденным небом все было ясно, четко, определенно и не боялось правды.
Через некоторое время моя спутница заторопилась. Кажется, ее где-то ждали. Я пошел с ней и довел до каких-то ворот. Мы условились встретиться вечером. На прощанье, уж в воротах она опять поцеловала желтую бумагу, в которую были завернуты розы. Я покровительственно улыбнулся.
-- Прощай, девочка...
* * *
Вечером мы встретились. Она не опоздала ни на минуту; я подумал: только честные женщины не могут быть аккуратны, а эти должны быть точны.