Нина теперь была красивее. Большая черная, плоская шляпа с розовыми и красными розами очень шла к ней. Она приветливо улыбнулась, и я прошел бы мимо, если бы не эта улыбка: я не узнал ее.
Мы гуляли по городу; с моря дул холодный ветер; северная белесоватая ночь, при которой умерли все звезды и не показывалась луна, была грустна и тревожила сердце невозможным. Хотелось больше чем молчания, больше, чем женщины, больше, чем смерти. Беззаботное и легкомысленное настроение дня исчезло. Вечер был, как старость, осторожный, печальный, почти без надежд.
Рука Нины была холодна, пальцы казались длиннее. В тени она представлялась изящным недоступным существом, которое хранит про себя грустную тайну. Она посмотрела на меня и раздельно, громко сказала очень длинную фразу, почти небольшую речь. Я ничего не понял. -- "Пойдем ко мне", -- сказал я ей. Она кивнула головой, и мы пошли. Мне сделалось стыдно, печально и проснулась тревога.
Теперь я уже мало вслушивался в то, что говорила Нина, и не старался понимать. Я просто кивал головой, если она слишком настойчиво что-либо повторяла. Ей было холодно, она взяла меня под руку. На лестнице в темноте она остановилась и что-то шептала. Я не мог видеть ее лица, чувствовал, что она немного волнуется. Я небрежно поцеловал ее и она пошла.
Я жил в меблированных комнатах и, когда уходил, тревожился: найду ли я собственную квартиру?.. Мы тихонько зашли, я поднял штору, почувствовался запах мыла. Нина не дала мне зажечь лампу. Она начала, раздельно повторять какое-то предложение. Я вслушивался и вдруг перевел:
-- Что Нина получит?
Меня покоробило. Только через несколько дней, справившись с словарями, я узнал, что ошибся. Она спрашивала:
-- Чего хочешь от Нины?
Это было невинное лукавство или инстинктивная самозащита. Но я не понял бедной девочки. Может быть, многое и многое было иначе, если бы я тогда ее понял.
Я вынул кошек и спросил: "хочешь денег", -- и положил перед нею бумажку При этом я надел шляпу и грубо сказал: