-- Сушёной малины на десять копеек, -- сказал Пётр Алексеевич.
-- Ма-ли-ны? -- зло растягивая слово, сказал парень.
Угрюмый парень, запирая дверь, вопросительно посмотрел на Фогеля. Тот вышел.
Через три минуты он звонил у своего подъезда. Его сердце билось. Выйдет сам швейцар или его жена? Хотя это было всё равно, -- но лучше, если швейцар сам. Он видел, как осветилась лестница, и длинный, худой Егорыч, закутавшись в пальто, медленно потащился к дверям. Через стекло Фогель подивился бледности и худобе его лица. Швейцар изнутри долго возился с ключом и наконец, не взглянув, пропустил мимо себя позднего гостя. Но поздний гость остановился и увидел, что в голубых старческих глазах швейцара, как и тогда, отразился немой страх. Старик даже руки протянул вперёд, как будто отстранялся от чего-то ужасного.
-- Не лёгкая служба вставать по ночам, -- сказал Фогель и нарочно медленно принялся рыться в кошельке, хотя рубль этот давно уже был заготовлен: -- старому человеку покой нужен прежде всего. Я, например, если не высплюсь, то... Вот тебе, голубчик, получи.
Он протянул серебряный рубль. Швейцар механически взял монету.
-- Спасибо, барин, -- едва внятно пробормотал он, запирая двери.
Пётр Алексеевич сделал два шага наверх по лестнице и остановился, как будто только что вспомнил:
-- Писем не было?
-- Чего? -- глухо переспросил швейцар.