Между тѣмъ Марья, не видя болѣе Валькура, родила прекрасную дѣвочку; но почти въ самую ту минуту, какъ она сдѣлалась матерью, вошелъ Пикаръ, подалъ письмо старику Деланду, которой находился уже при послѣднемъ издыханіи, и унесъ дитя, не взирая на вопль сосѣдки, которую только одну Марья призвала къ себѣ на помощь. Похищеніе дочери несказанно огорчило Марью: она едва не умерла съ печали, но молодость превозмогла горесть и она скоро выздоровѣла и, разпечатавъ письмо, нашла въ немъ слѣдующее:
"Естьли я обманулъ тебя, Марья, то смѣю сказать, что это произошло отъ избытка чувствія. Я страстно желалъ быть отцемъ, и наконецъ обязанъ тебѣ симъ священнымъ титломъ. Не безпокойся объ участи дочери твоей; я никогда не оставлю ее: она будетъ богата и щастлива. -- Я женатъ, милая Марья! безъ сего препятствія былъ бы я, можетъ быть, въ состояніи возвратить тебѣ честь; но я принадлежу супругѣ, которая нѣжно любитъ меня. Забудь временное нещастіе и прими обязательство, по которому стану я тебѣ платить 1200 ливровъ пенсіи; контрактъ при семъ прилагается; ты увидишь въ немъ, что истинное мое имя есть Вольмениль. Но не дѣлай никакихъ обо мнѣ поисковъ: они будутъ безполезны. Я оставляю здѣшнюю Провинцію, и ты никогда больше обо мнѣ не услышишь."
Марія полетѣла въ Гренобль къ Нотаріусу, которой долженствовалъ платить ей обѣщанную пенсію. Сей человѣкъ былъ наученъ и задобренъ Вольменилемъ, онъ сказалъ ей, что Г. Вольмениль дѣйствительно продалъ свою деревню и поѣхалъ съ женою и со всѣми людьми, я одинъ, примолвилъ онъ, извѣстенъ о мѣстѣ его пребыванія; но мнѣ велѣно только выдать вамъ деньги, и накрѣпко запрещено отвѣчать на ваши вопросы.
Марья бросилась къ его ногамъ, умоляя взять обратно контрактъ, которымъ она гнушалась. Нотариусъ не соглашался на ея прозьбу. Марья бросила контрактѣ на письменный его столъ и побѣжала стремглавъ. Возвратясь домой, нашла она сосѣдку свою въ слезахъ. Старикъ Деландъ изпустилъ духъ отъ горести и стыда, причиненныхъ ему проступкомъ дочери его. Всѣ сіи удары привели бѣдную Марью въ отчаяніе: она оставила все свое имущество доброй сосѣдкѣ и, отдавъ послѣдній долгъ отцу, побѣжала въ одинъ славной монастырь, отстоящій за нѣсколько миль отъ ея жилища. Пришедъ къ Игуменьѣ, разсказала ей всѣ свои нещастія и заклинала принять ее въ число монахинь. Игуменья нѣсколько времени колебалась; но, тронувшись наконецъ слезами и чистосердечнымъ разкаяніемъ пригожей крестьянки, согласилась взять ее на первой случай въ приворотницы.
Марья безутѣшная, терзаемая совѣстію за приключеніе смерти родителю своему, вела себя въ монастырѣ съ отмѣннымъ благочестіемъ. Черезъ нѣсколько лѣтъ она постриглась и сдѣлалась почтеннѣйшею изъ монахинь.
Марья провела въ монастырѣ двадцать четыре года, то есть до самой той эпохи, когда революція уничтожила обѣты монашествующихъ. Вмѣсто того, чтобъ радоваться возвращенію свободы, Марья несказанно огорчалась. Она любила уединеніе, привыкла къ монастырской жизни и, будучи безпрестанно отягчаема горестію, страшилась вступить опять въ свѣтъ, гдѣ первый шагъ ея были ознаменованъ толь лютымъ нещастіемъ. Однакожь ей необходимо надлежало оставить убѣжище, въ которомъ протекли 24 года ея жизни. Не имѣя родственниковъ, друзей и денегъ, пріѣхала она въ Парижъ, въ намѣреніи сыскать себѣ какое нибудь мѣсто, или упражненіе.
Марья не была уже такъ несвѣдуща и проста, какъ во время знакомства своего съ вѣроломнымъ Вольменилемъ; она получила въ монастырѣ хорошее воспитаніе, пріобрѣла много познаній и всю вѣжливость свѣтскихъ людей. Имѣя отъ роду сорокъ три года, она была еще хороша, величественный ростъ, стройность и ловкость придавали ей видъ отмѣнно благородный и пріяшный; но она была бѣдна и не имѣла инаго средства къ пропитанію, какъ идти къ кому нибудь въ услуженіе.
Въ Парижѣ остановилась она у бывшихъ знакомыхъ старицъ своего Ордена, но которыя, принуждены будучи, подобно ей, оставить монастырь, завели небольшой пансіонъ для дѣвицъ въ Вожирардской улицѣ. Сихъ старицъ было числомъ три; онѣ приняли очень хорошо сестру Марью, но дали ей скоро разумѣть, что не могутъ держать ее y себя долго. "Намъ худо платятъ за наши труды, сказала ей старшая, и намъ очень трудно жить, любезная сестра! Отъ родственниковъ же мы такъ мало получаемъ! О! какъ состояніе наше было бы дурно, естьли бы отъ времени до времени не помогала намъ добродѣтельная, молодая Гжа. А'Эрвиль, живущая подлѣ насъ и которую можно назвать земнымъ Ангеломъ!" -- Такъ есть еще благотворительныя сердца! -- "Госпожа, о которой мы тебѣ говоримъ, достойна всякаго почтенія. Она вдова и ведетъ себя такъ благочестиво! Сынъ ея, пятилѣтній, прекрасный мальчикъ будетъ также добръ, какъ мать его.... Э! посмотри, сестрица! вотъ она сама! вотъ эта добрая, милая Госпожа!"
Гжа. д'Эрвиль входитъ одѣтая въ глубокой трауръ: это была женщина 24 лѣтъ, собою видная и прекрасная: она вела за руку маленькаго своего Карла, которой тотчасъ бросился цѣловать старицъ. "Какъ вы поживаете, мои милыя?" спросила y нихъ Гжа. д'Эрвиль. -- Слава Богу, сударыня! -- "Будучи увѣрена, что вы принимаете участіе во всѣхъ моихъ радостяхъ, я пришла васъ увѣдомить, что батюшка рѣшился наконецъ оставить свою деревню и скоро пріѣдетъ ко мнѣ жить." -- Поздравляемъ васъ, поздравляемъ! -- "Доброму этому старику шестьдесятъ семь лѣтъ, и онъ третій мѣсяцъ ничего уже не видитъ. Какое для меня щастіе, что могу разточать нѣжнѣйшія попеченія виновнику бытія моего!" -- Безъ сомнѣнія Г. Вольмениль человѣкъ очень почтенный. -- "Мой отецъ! Ахъ! онъ составляетъ все мое утѣшеніе, съ того времени, какъ я лишилась мужа, имъ для меня избраннаго и котораго я боготворила!"
Что почувствовала Марья, услышавъ имя Вольменилево? Она не могла удержаться отъ слѣдующаго вопроса: "Не батюшка ли вашъ этотъ Г. Вольмениль? не жилъ ли онъ прежде въ Греноблѣ?" -- Такъ точно, отвѣчала Гжа. д' Эрвиль, я и сама родилась не далеко отъ этого города.... Но что такое? мнѣ кажется, что вамъ дѣлается дурно?