Въ одно утро Гжа. д'Эрвиль позвала Марью ранѣе обыкновеннаго. Марья заходитъ. Поди скорѣе, Марья! сказала ей съ живостію Люцинда: поди скорѣе, онъ пріѣхалъ! -- "Кто?" -- Батюшка. Сей часъ вывели его изъ кареты, и онѣ вотъ тутъ! Приведи къ нему внука его; пускай онъ его обниметъ, пускай прижметъ къ сердцу своему!
Марья, пораженная симъ извѣстіемъ, какъ громомъ, едва не лишилась чувствъ; но Гжа, д'Эрвиль не замѣтила ея смущенія, спѣша увидѣть отца своего. Марья, собравшись съ духомъ, пошла на верьхъ за маленькимъ Карломъ. И такъ я сей часъ его увижу! сказала она сама къ себѣ: увижу человѣка, которой обезчестилъ меня, которой низвергнулъ отца моего во гробъ! Какое свиданіе, великій Боже! послѣ толь долговременной разлуки! О! какъ присутствіе его будетъ для меня мучительно!....
Марья одѣла съ поспѣшностію робенка и, держа его за руку, вошла въ залу. Что почувствовала она, увидя почтеннаго сѣдаго старика, отягченнаго бременемъ лѣтъ! Дневной свѣтъ не поражалъ болѣе зрѣнія его; но руки его прижимали къ сердцу милую дочь. Онъ пролилъ нѣсколько слезъ и спросилъ о внукѣ. Вотъ онъ, батюшка! вскричала Люцинда, поднося къ нему робенка. -- Я здѣсь, милой папинька! повторилъ маленькой Карлъ.
Вольмениль былъ до крайности тронутъ. Люцинда, внѣ себя отъ радости и занявшись единственно попеченіями объ отцѣ своемъ, не замѣтила смятенія Марьи, которая, стоя на одномъ мѣстѣ, изумленными, глазами смотрѣла на своего обольстителя, говоря сама въ себѣ: "И такъ вотъ мой любовникъ и дѣти мои!..."
Батюшка! сказала Люцинда: я въ возхищеніи, что вы наконецъ рѣшились раздѣлить со мною, мое уединеніе. Живучи безъ меня въ деревнѣ, могли ли вы быть щастливы? Не гораздо ли пріятнѣе, чтобы дочь услаждала скуку старости вашей? Вамъ здѣсь будетъ покойно: я недавно приняла къ себѣ очень хорошую женщину, которая не меньше меня любить васъ будетъ. Она здѣсь: дозвольте ей обнять себя.
Марья принуждена была обнять виновника всѣхъ своихъ бѣдствій. Она изполняетъ это... скажу ли, съ нехотѣніемъ? Нѣтъ! Марья забываетъ вѣроломнаго Вольмениля; она видишь въ немъ только почтеннаго старика и отца дѣтей своихъ. "Развѣ она не говоритъ, дочь моя? спросилъ Вольмениль: что это за женщина?"
Марья отвѣчаетъ: "это женщина.... которая привержена къ вамъ не меньше дочери вашей!...." -- Что я слышу! вскричалъ старикъ съ примѣтнымъ волненіемъ!.... Этотъ голосъ .... онъ мнѣ знакомъ.... Боже мой! какъ глубоко проникъ онъ въ мою душу!....
Это правда,что Марья имѣетъ очень трогательной органъ, сказала Люсинда. -- Марья! прерываетъ старикъ: ее зовутъ Марьей? Откуда она? кто она такая? -- "Батюшка! она была монахиней."-- Ахъ!....сколько ей лѣтъ? -- "Почти сорокъ четыре года." -- Бѣдная Деландъ была бы теперь въ этихъ же лѣтахъ.
Марья удаляется, закрывая лицо, орошенное слезаѵш; но Гжа. д' Эрвиль разсѣяла скоро общее огорченіе маленькимъ праздникомъ, которой приготовила къ пріѣзду отца своего, и день прошелъ въ невинныхъ забавахъ,
Между тѣмъ Марья провела уже нѣсколько дней подлѣ старика и всякой разъ, говоря съ нимъ, видѣла, что онъ становился задумчивымъ и смущеннымъ. Въ одно утро Марья отважилась сказать ему: "Вы упомянули за нѣсколько дней предъ симъ о нещастной Деландѣ изъ деревни Лимара близь Гренобля." -- Развѣ ты знавала ее?"-- "Очень коротко. Сколько слезъ пролила эта бѣдная!"'... -- Что съ нею сдѣлалось?... -- "Она была старицею въ одномъ со мною монастырѣ." -- Какъ давно? -- "Съ самой смерти ея отца." -- Отецъ ея развѣ умеръ? -- "Уже прошло тому двадцать четыре года... Этотъ бѣдный отецъ не могъ перенести безчестія дочери своей." -- Нещастный!... Вольмениль закрылъ руками лицо свое, на которомъ явно изображался стыдъ и горькое раскаяніе. Онъ продолжалъ: "Заключаю, что тебѣ все извѣстно. Марья вѣрно разсказывала тебѣ о всѣхъ бѣдствіяхъ, въ которыя ввергнулъ ее обольститель... Открыла ли она тебѣ его имя?" -- Этотъ обольститель!... Ахъ, Вольмениль! это былъ ты. -- "Марья! Марья! твой голосъ, слезы... не могу болѣе сомнѣваться... это ты сама; тебя держу я теперь въ объятіяхъ." -- Такъ, это я, Вольмнениль! эта нещастная, которую ты обезчестилъ!.....-- "Какое щастіе!.... Марья! отъ какого тягостнаго бремени присутствіе твое меня избавило! Какъ долго и мучительно разкаяніе терзало мое сердце! Марья! скажи, что ты меня прощаешь, скажи, и... я все заглажу." -- Ахъ, Вольмениль! могу ли я питать злобу, или хотя малѣйшую досаду къ отцу несравненной женщины, которой дала жизнь? -- "Знаетъ ли она?..." -- Нѣтъ! нѣтъ! стыдъ препятствовалъ мнѣ.... Но естьли ты возвратишь мнѣ сердце свое, Вольменилъ, я все открою, -- "Поди къ ней, Марья; позови ее сюда: пусть узнаетъ.".. -- Вотъ она!