-- Мельникъ пожаловался въ замкѣ, продолжалъ Левъ: -- а люди никогда не разбираютъ нашихъ ссоръ. И потому меня, какъ злую и сварливую собаку, велѣли посадить на цѣпь, впредь до исправленія. Напрасно объяснялъ я дворнику самымъ краснорѣчивымъ образомъ, что причиною ссоры моей съ Милордомъ было соперничество и обоюдная наша любовь къ Зефиреткѣ, и что мы оба согласились окончить эту распрю честнымъ поединкомъ, въ которомъ я и остался побѣдителемъ. Вѣроятно, дворникъ не понялъ моихъ объясненій, или не хотѣлъ понять ихъ, потому-что вѣдь и это водится за людьми Онъ привязалъ меня къ этой цѣпи и съ-тѣхъ-поръ никто не ласкаетъ меня, никто не кормить; одинъ дворникъ бросаетъ мнѣ разъ въ день какую-нибудь обглоданную кость, а по праздникамъ, когда подгуляетъ, то и совсѣмъ забываетъ меня. Недавно мелькнулъ мнѣ лучъ надежды кому-то въ замкѣ надоѣлъ я безпрестаннымъ лаемъ, и меня спустили съ цѣпи, предполагая, что я уймусь. Они и не ошиблись. Будучи привязанъ, я не могъ самъ всего осмотрѣть, и какъ-скоро видѣлъ что-нибудь вдали хоть нѣсколько-подозрительное, то, разумѣется, предупреждалъ всѣхъ объ этомъ моимъ лаемъ. Когда же меня спустили, я замолчалъ, потому-что могъ безпрестанно все самъ обѣгать и освидѣтельствовать. Но и тутъ на другое же утро постигло меня величайшее неучастіе. Я не зналъ, что, во время моего заключенія, здѣшняя хозяйка получила отъ кого-то въ подарокъ кошку и пристрастилась къ ней. Поутру я тотчасъ же, по обыкновенію, явился въ кухню, гдѣ поваренки всегда давали мнѣ вылизывать всю посуду, чтобъ не брать на себя труда чистить ее. Но первый предметъ, который мнѣ встрѣтился, была чужая кошка, то-есть, я полагалъ, что она чужая. Я, разумѣется, бросился на нее и мигомъ разорвалъ... Боже мой! какой поднялся шумъ, крикъ, брань. Всѣ вооружились сковородниками, ухватами, метлами и полѣньями... Не постигая причины этой злости, и, какъ благоразумный скотъ, произвелъ самую искусную ретираду: поджавъ хвостъ, скрылся я въ конуру, и какія хитрости ни употребляли, чтобъ выманить меня оттуда, я не былъ такъ глупъ, чтобъ оставить свое убѣжище. Наконецъ пришло рѣшеніе моей участи изъ замка. Хозяйка прислала приказаніе посадить меня на цѣпь и, въ наказаніе, привязать мнѣ на шею заѣденную мною кошку: это было жестоко и несправедливо, но я повиновался. Цѣлые три дня таскалъ я съ собою эту отвратительную кошку. Наконецъ она отвалилась и добрые вороны подобрали ее...
Со слезами на глазахъ окончилъ Левъ свой трогательный разсказъ.
Подруги мои, куропатки, можетъ быть, не поймутъ меня. Онѣ спросятъ что значатъ слезы? Это какая-то вода, которую люди имѣютъ способность испускать изъ глазъ, когда имъ скучно и грустно; когда же очень весело и смѣшно, то они оскаливаютъ зубы и издаютъ какіе то прерывистые звуки, которые называютъ смѣхомъ. Не знаю, какія еще породы животныхъ пользуются этимъ преимуществомъ; но собаки увѣряютъ, что они въ этомъ отношеніи равны людямъ. Куропатки же, да и всѣ другія птицы, не знаютъ ни слезъ, ни смѣха.
Итакъ, бѣдный мой Левъ, со слезами на глазахъ, продолжалъ со мною разговаривать и сообщилъ мнѣ еще одну новость, которая приводила его въ-отчаяніе. Однажды, съ разнымъ соромъ, выбросили на дворъ старыя газеты. Онъ началъ читать ихъ и съ ужасомъ увидѣлъ одну статью: налогъ на собакъ.
-- Понимаешь ли ты, куропаточка, это ужасное слово? Пусть бы люди дѣлали между собою, что хотятъ, а то и насъ они мѣшаютъ въ свои бюджеты. Налогъ на собакъ! Значитъ, намъ надобно будетъ платить за позволеніе жить на свѣтѣ. А если у меня нѣтъ денегъ, то надобно идти занимать; но кто же дастъ мнѣ ихъ? Это ужасное положеніе!
Говоря это, Левъ былъ въ полномъ жару негодованія, и я оставила его, обдумывая въ головѣ прекрасный планъ.
Я знала, что Розетта предоброе созданіе: надобно было попросить ее за бѣднаго Льва... Но какъ было передать ей эту просьбу? Сидя при всѣхъ урокахъ молодыхъ дѣвушекъ и при чтеніи ими всѣхъ новѣйшихъ романовъ, я ужь очень хорошо умѣла читать, и часто, сидя подлѣ Розетты, слѣдила за каждою строчкою. Но писать я еще не умѣла: я-было ужь присматривалась къ писанью Розетты, но мнѣ все казалось, что для письма выдуманы другія буквы, нежели для чтенія. Притомъ же, когда я шутя пробовала взять въ лапки перо, чтобъ написать что-нибудь, у меня отнимали его и хохотали надо мною.
Теперь настало время писать. Дружба и скотолюбіе требовали этого, и я рѣшилась употребить разныя хитрости, чтобъ достать себѣ лоскутокъ бумажки и перо. Усѣвшись за письменный столъ, или, лучше сказать, на него, я долго возилась, чтобъ пріучиться, какъ держать перо. Наконецъ, употребя на это цѣлый вечеръ усилій и трудовъ, я добилась до того, что крупными, нѣсколько-неуклюжими буквами написала прошу свободы Льву.
И когда Розетта вошла въ свою комнату и, по обыкновенію, позвала меня, я, очень-нѣжно взявъ въ носикъ бумажку, принесла и положила ее къ ней на грудь. Она схватила, прочла и долго не понимала, въ чемъ дѣло... Наконецъ, увидя на письменномъ столѣ своемъ слѣды моей работы и лапы мои, выпачканныя въ чернилахъ, она вскрикнула отъ радости и изумленія, созвала всѣхъ къ себѣ, разсказала имъ все, и всѣ осыпали меня похвалами и поцалуями.
Въ ту же минуту Левъ получилъ свободу и двойную порцію костей, а я съ-тѣхъ-поръ прослыла чудомъ учености и понятливости.