Муза посѣщала его, когда ей вздумается; порою она совсѣмъ покидала его. Онъ пропускалъ отличнѣйшія оказіи поврать, и затѣмъ вдругъ пускался на всѣхъ парусахъ. Какъ общее правило, онъ больше вралъ, нежели отрицалъ правду; но бывало иногда и противное. Очень часто онъ раздѣлялъ смѣхъ, который возбуждали его анекдоты, и соглашался, что они имѣютъ экспериментальный характеръ. Но онъ никогда вполнѣ не отказывался отъ того, что сказалъ; онъ изворачивался и искалъ лазейки. Лайонъ угадывалъ, что по временамъ онъ могъ отчаянно защищать свою позицію и какъ разъ тогда, когда она была особенно безнадежна. Въ такихъ случаяхъ онъ легко становился опасенъ: онъ входилъ въ задоръ и могъ клеветать. Такіе случаи должны были служить искусомъ долготерпѣнію его жены: Лайону хотѣлось бы поглядѣть на нее въ такихъ случаяхъ.
Въ курительной комнатѣ и въ другихъ мѣстахъ компанія мужчинъ, если она состояла изъ коротко знакомыхъ полковнику лицъ, всегда готова была со смѣхомъ оспаривать его розсказни; но люди, знавшіе его коротко, такъ привыкли къ его тону, что уже и не злословили о немъ между собой, а Лайонъ, какъ мы уже говорили, не желалъ самъ заводить объ этомъ рѣчи и пытать мнѣнія людей, которые, быть можетъ, раздѣляли его удивленіе.
Но удивительнѣе всего было то, что хотя всѣ знали, что полковникъ лгунъ, однако это не мѣшало ему быть любимымъ; самое вранье его считалось избыткомъ жизни и веселости, чуть ли не аксессуаромъ его красоты. Онъ любилъ описывать свою храбрость и не щадилъ красокъ въ описаніяхъ, и тѣмъ не менѣе былъ безспорно храбръ.
Онъ былъ отличный всадникъ и стрѣлокъ, несмотря на неисчерпаемый кладъ анекдотовъ, иллюстрировавшихъ эти качества; короче сказать, онъ былъ почти такъ уменъ, и его карьера была почти такъ замѣчательна, какъ онъ утверждалъ.
Но лучшимъ изъ его качествъ оставалась, однако, его беззавѣтная общительность и увѣренность въ томъ, что всѣ съ интересомъ его слушаютъ и вѣрятъ ему. Благодаря этому качеству, онъ бывалъ пошлъ и даже вульгаренъ, но это было такъ разсудительно, что слушатель становился болѣе или менѣе на его сторону, вопреки всякому вѣроятію.
Оливеръ Лайонъ вывелъ такое заключеніе: что полковникъ не только самъ лгалъ, но и слушателя дѣлалъ отчасти лгуномъ, даже въ томъ случаѣ, если тотъ ему противорѣчилъ.
По вечерамъ, за обѣдомъ и позднѣе, нашъ пріятель наблюдалъ лицо его жены, чтобы видѣть, не мелькнетъ ли на немъ тѣнь неудовольствія или горечи. Но она ничего не показывала и -- что еще удивительнѣе -- почти всегда слушала, когда мужъ говорилъ. Въ этомъ была ея гордость: она не желала даже, чтобы ее заподозрѣли въ томъ, что она не наслаждается музыкой его рѣчей.
И все-таки Лайону неотступно мерещилась фигура, являвшаяся подъ болѣе или менѣе таинственнымъ покрываломъ въ сумеркахъ исправлять неистовства полковника, подобно тому, какъ родственники клептомановъ неизмѣнно приходятъ въ лавки, пострадавшія отъ ихъ маніи.
-- "Я пришла извиниться... конечно, ничего подобнаго не было... я надѣюсь, что худого ничего не произошло... Что дѣлать: онъ неисправимъ"...
О! что бы далъ Лайонъ, чтобы услышать такое признаніе изъ устъ этой женщины!