-- Подожди меня минутку!-- закричалъ онъ, и, видимо возбужденный, вернулся въ студію.
Онъ подошелъ въ портрету и снова поглядѣлъ на него.
-- Чортъ бы его побралъ! чортъ бы его побралъ! чортъ бы его побралъ!-- опять заругался онъ.
Лайонъ не могъ хорошенько понять, кого онъ посылаетъ въ чорту -- портретъ или его автора. Полковникъ отошелъ отъ портрета и сталъ бѣгать по мастерской, точно искалъ чего-то. Лайонъ сначала не могъ понять, что ему нужно. Затѣмъ вдругъ сказалъ самому себѣ:-- онъ хочетъ истребить портретъ!
Первымъ его побужденіемъ было броситься внизъ; но онъ удержался; въ ушахъ его еще раздавались рыданія Эвелины Брантъ.
Полковникъ нашелъ, что искалъ среди рѣдкостей, разложенныхъ на небольшомъ столикѣ, и бросился назадъ въ мольберту. Лайонъ увидѣлъ, что онъ держалъ въ рукахъ небольшой восточный кинжалъ и съ яростью вонзилъ его въ полотно. Онъ казался одушевленнымъ внезапною яростью, потому что немилосердно пробилъ картину сверху до низу (Лайонъ зналъ, что кинжалъ очень острый); но, не довольствуясь этимъ, принялся тыкать имъ въ полотно, точно въ живую жертву -- зрѣлище было поразительное: точно какое-то фигуральное самоубійство.
Еще нѣсколько секундъ... и полковникъ отбросилъ кинжалъ и поглядѣлъ на картину такъ, какъ еслибы ожидалъ, что изъ нея покажется кровь; послѣ того выбѣжалъ изъ мастерской, затворивъ за собой дверь.
Страннѣе всего при этомъ было то, что Оливеръ Лайонъ не сдѣлалъ ни одного жеста, чтобы спасти картину. Но онъ не видѣлъ никакой утраты, а если и видѣлъ, то не жалѣлъ о ней, тѣмъ болѣе, что всѣ его сомнѣнія были разрѣшены: его бывшая пріятельница стыдилась своего мужа, и онъ заставилъ ее стыдиться; онъ достигъ великаго торжества, хотя картина его растерзана.
Это открытіе такъ взволновало его -- какъ и вообще вся предыдущая сцена,-- что когда онъ сошелъ съ лѣстницы послѣ того, какъ полковникъ ушелъ, то весь дрожалъ отъ счастливаго возбужденія; у него даже кружилась голова, и онъ вынужденъ былъ на минуту присѣсть.
Портретъ былъ весь въ клочкахъ; полковникъ буквально растерзалъ его. Лайонъ оставилъ его тамъ, гдѣ онъ стоялъ, не притронулся къ нему, даже почти не глядѣлъ на него; онъ только ходилъ взадъ и впередъ по мастерской, въ волненіи; и это продолжалось около часу. Спустя это время, его экономка пришла спросить: не угодно ли ему позавтракать: подъ лѣстницей былъ проходъ изъ людской въ мастерскую.