Онъ вернулся въ деревню съ поѣздомъ, который отходилъ въ 3 ч. 30 м., и черезъ нѣсколько дней уѣхалъ во Францію.
Въ продолженіе двухъ мѣсяцевъ, которые онъ отсутствовалъ изъ Англіи, онъ ждалъ чего-то., хотя самъ бы не могъ сказать, чего именно: какого-нибудь заявленія отъ полковника. Неужели онъ не напишетъ? неужели не объяснится? Неужели не догадается, что Лайонъ откроетъ, какъ онъ "исполосовалъ" его, по выраженію его экономки, и не попытается какъ-нибудь выпутаться изъ бѣды? сознается ли онъ въ своей винѣ, или отречется?
Послѣднее будетъ очень трудно и потребуетъ исключительнаго примѣненія его творческой фантазіи въ виду того, что экономка Лайона сама впустила посѣтителей и легко могла возстановить фактъ ихъ присутствія въ связи съ истребленіемъ картины. Будетъ ли полковникъ извиняться? предложитъ ли онъ какое-нибудь вознагражденіе за свой поступокъ, или же проявитъ вновь ту ярость, какую такъ внезапно и неожиданно вызвали въ немъ слова жены?
Ему придется или объявить, что онъ не прикасался къ картинѣ, или же допустить, что онъ прикасался, и въ такомъ случаѣ онъ долженъ будетъ измыслить какую-нибудь фантастическую исторію.
Лайонъ съ нетерпѣніемъ ждалъ этой исторіи и, не получая письма, ощущалъ большое разочарованіе. Но еще нетерпѣливѣе желалъ онъ услышать исторію изъ устъ м-съ Кепедосъ, если только исторія будетъ; потому что это послужитъ окончательнымъ доказательствомъ того, готова ли она поддерживать мужа вопреки и наперекоръ всему, или же способна пожалѣть и его, Лайона. Онъ рѣшительно не могъ себѣ представить, какого рода будетъ ея поведеніе: подтвердитъ ли она просто тотъ разсказъ, который придумаетъ полковникъ, или съ своей стороны придумаетъ новый?
Ему захотѣлось испытать ее, опередить событія. Онъ написалъ ей съ этою цѣлью изъ Венеціи въ тонѣ установившагося между ними дружелюбія, прося извѣстій, сообщая о своихъ странствіяхъ, высказывая надежду на скорое свиданіе въ Лондонѣ, но ни слова не упоминая о портретѣ.
Дни слѣдовали за днями, а отвѣта не приходило, вслѣдствіе чего онъ рѣшилъ, что она не въ состояніи ему писать,-- что она все еще находится подъ впечатлѣніемъ волненія, произведеннаго его "предательствомъ". Мужъ раздѣлялъ ея волненіе, а она одобряла его поступокъ, и въ результатѣ все между ними кончено, и разрывъ неминуемъ.
Лайонъ отчасти жалѣлъ объ этомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ огорчался, что такіе прекрасные люди могли поступать такъ дурно. Но, наконецъ, его развеселило, хотя и мало просвѣтило прибытіе письма, короткаго, но добродушнаго, въ которомъ не было ни слѣда огорченія или угрызеній совѣсти. Самой интересной въ немъ частью былъ постскриптумъ, гласившій слѣдующее:
"Мнѣ надо повиниться передъ вами. Мы провели нѣсколько дней въ городѣ въ первыхъ числахъ сентября, и я воспользовалась этимъ, чтобы нарушить ваше желаніе,-- это было очень дурно съ моей стороны, но я никакъ не могла удержаться. Я заставила Климента отвезти меня въ вашу студію... мнѣ такъ хотѣлось видѣть портретъ мужа, хотя вы и не хотѣли мнѣ его показать. Мы заставили вашу служанку впустить насъ, и я поглядѣла на портретъ. Онъ удивительный!"
Слово: "удивительный" -- неизвѣстно что выражало, но во всякомъ случаѣ это письмо не означало разрыва.