Существование за спиной действующих лиц писанного просто развешиваемого, или же набитого на подрамник холста, изображающего разнообразные сюжеты, сообщало постановке известную упрощенность театрального примитива. Отсутствие всего лишнего, всякого нагромождения, сцена так сказать намеков, в которой достижение сценической иллюзии основывалось на главном, на характерном, вызывая у зрителя ассоциацию по сходству, давало, быть может, значительно больший простор для проявления дарований актеров, не загромождая театральную сущность бесконечными, отвлекающими от фокуса сценической игры, неважными мелочами.
Сцена Шекспира как бы состояла из двух планов.
Просцениум занимал первый план и кончался там, где находились стойки или колонки, к которым, с ламбрекеном наверху, мог быть приделан на проволоке раздвижной занавес, отделяющий первый план от второго. Вместо него пролет между колонками можно было по желанию заставить простым заспин-ником, т. е. холстом, набитым на подрамник.
Фасад двух-этажной постройки, крыша и навес которой опирались на вышеупомянутые стойки или колонки, составлял заднюю часть второго плана. Нижний этаж с двумя входами перед зрителями служил уборной для актеров и назывался mimorum aedes. В иных случаях эти две двери оказывались пригодными для той или иной mise en scène; так они понадобились в данной пьесе, чтобы спрятать До и Ла-Фуля.
Верхняя часть постройки изображала открытую галлерею, где могли находиться музыканты, не занятые в сцене актеры, или же она оказывалась нужной для той или иной картины; так, в настоящей комедии ремарка ко 2-ой сцене IV акта говорит о длинной галлерее, с которой блестящее общество наблюдает за всем происходящим внизу с До и Ла-Фулем. В 7-ой сцене III акта Ричарда III Глостер согласно ремарке находится наверху на галлерее между двумя епископами. Этот же верхний этаж мог служить в качестве балкона, где происходило любовное об'яснение Ромео и Юлии, Здание имело вышку, на которой развивался флаг с изображением эмблемы того или иного театра; в ней были сделаны два слуховых окна и дверце, из которых разносились звуки труб, оповещавших о начале спектакля. Для данной комедии понадобится и эта надстройка, которая должна изображать чердак, куда от отчаяния залезает и прячется герои пьесы Мороуз {В прилагаемом проекте реконструкции Шекспировской сцены вышку эту пришлось несколько спустить, так кат современные технические условия не допускают помещение ее на должную высоту.}.
Всякая постановка в духе Елизаветинского времени может быть упрощена в зависимости от сценических условий и это не будет противоречить идее и фактам, так как в эту эпоху было три типа представлений: Придворные спектакли, которые давались вечером в залах дворцов и замков, обставлялись с особой пышностью и роскошью под сильным итальянским влиянием. Стереометрические пристановки в виде скал, гор и пр., которые строились плотниками, обтягивались холстом и расписывались художником и планиметрические дома, замки, стены и пр. изготовлялись в большом количестве, составляя главное убранство сценической площадки. Не меньшим блеском по богатству красок и отделки отличались костюмы, а также и бутафория, которая еще в средние века достигает большого развития в виде разнообразной лепки из мягкой массы, сделанной из гипса, тряпок и бумаги.
Спектакли, которые давалась в частных театрах (private theatres), конечно, были обставлены проще по сравнению с придворными, но по сценическому своему обиходу примыкали к последним.
Еще проще было дело в народных театрах, которые находились за городом и где представления давались днем. Эти театры имели полуоткрытую сцену, часть которой была под навесом; верхние ложи также были накрыты, но публика, которая стояла, а не сидела в партере, пребывала под открытым небом; просцениум и партер, таким образом, были свободны от крыши.
В средние века, а также в Елизаветинскую эпоху лучшими местами считались верхние ложи, которые иногда оклеивались обоями и запирались на ключ; их занимали знатные дворяне, духовенство и богата: буржуазия; наоборот, в партере помещалась простая публика, о которой с презрением отзывается Шекспир в Гамлете, говоря, что она ничего не смыслит дальше непонятных пантомим или крикливого шума (II, 2).
В своих режиссерских примечаниях мы имеем в виду дать самые общие указания, предоставляя вкусу и фантазии режиссеров подробности, частности и детали.