-- Но неужели-же ты, презрѣнный, умѣешь только прятаться и шпіонить, съ негодованіемъ спросилъ Брезовиръ,-- и не смѣешь защищать собственную жизнь?
-- Пощадите, пощадите, не убивайте меня!
-- Ступай въ преисподнюю, заячья душонка! крикнулъ Брезовиръ, вонзая свой короткій мечъ въ грудъ вольноотпущенника.
-- А съ тобой и всѣ гнусные рабы нашихъ мучителей! прибавилъ самнитъ Торкватъ, нанося два удара павшему.
Гладіаторы, столпившись вокругъ умирающаго, стояли неподвижные и безмолвные, смотря на послѣднія предсмертныя судороги Сильвія, который вскорѣ испустилъ духъ.
Брезовиръ и Торкватъ нѣсколько разъ вонзили въ землю мечи, чтобы очистить ихъ отъ слѣдовъ крови. Затѣмъ они вложили ихъ въ ножны, и всѣ двадцать, молчаливые и серьезные, спустились по узкой уличкѣ и вошли въ болѣе шумныя улицы Рима.
-----
Прошло восемь дней. Въ сумерки, незадолго до появленія на небѣ первой вечерней звѣзды, по Аппіевой дорогѣ скакалъ всадникъ, весь закутанный въ свою пееулу, чтобы хоть немного защититься отъ дождя, лившаго какъ изъ ведра и превращавшаго дороги въ настоящія озера.
Сторожа Капенскихъ воротъ, привыкшіе видѣть во всѣ времена дня и ночи людей всевозможныхъ классовъ, сословій и націй, пѣшкомъ, верхомъ, въ носилкахъ, въ паланкинахъ, въ экипажахъ, не могли, однако, не обратить вниманія на отчаянный видъ всадника и его копя. Оба, обливались потомъ, тяжело дышали и были обрызганы грязью съ головы до ногъ.
Проѣхавъ ворота, всадникъ, пришпоривъ своего копя, поскакалъ по городу, и вскорѣ звукъ отъ копытъ его коня смолкъ вдали.