Въ то время, когда въ обширномъ своемъ умѣ онъ набрасывалъ контуры своей безсмертной поэмы, Лукрецій старался на практикѣ слѣдовать предписаніямъ своего учителя. Онъ не желалъ и избѣгалъ серьезныхъ привязанностей, довольствуясь скоропреходящими увлеченіями, "порхая какъ бабочка съ цвѣтка на цвѣтокъ и прогоняя старую любовь новою, подобно тому, какъ одинъ клинъ выгоняется другимъ" {Лукреціи Каръ, De Rer. Nat. IV.}, что не помѣшало ему, однако, на 44 году лишить себя жизни, и какъ все заставляетъ предполагать, отъ безумной и безнадежной любви.
Какъ-бы то ни было, обладая счастливой наружностью, сильнымъ умомъ и рѣдкимъ умѣньемъ говорить, Лукрецій съумѣлъ внушить Эвтибидѣ если не любовь, то расположеніе, и она была съ нимъ несравненно любезнѣе, чѣмъ со многими изъ своихъ поклонниковъ, несравненно болѣе его богатыхъ и щедрыхъ.
-- Такъ ты любишь меня? кокетливо говорила куртизанка, играя волосами юноши.-- Тебѣ еще не надоѣла моя любовь?
-- Нѣтъ, я люблю тебя все сильнѣе и сильнѣе, потому что любовь -- единственная вещь на землѣ, которой тѣмъ больше жаждешь, чѣмъ больше ея имѣешь {Тамъ-же, IV.}.
Въ эту минуту раздался легкій стукъ въ дверь.
-- Кто тамъ? съ неудовольствіемъ спросила Эвтибида.
Голосъ Аспазіи робко отвѣчалъ:
-- Изъ Кумъ пріѣхалъ Метробій...
-- А! вскричала Эвтибида, вскакивая съ кушетки,-- Метробій! Введи его въ экседру, -- я сейчасъ приду.
Затѣмъ, обращаясь къ Лукрецію, который тоже вскочилъ и, нахмуривъ брови, вопросительно смотрѣлъ на нее, она ласково сказала: