-- Это не идетъ къ дѣлу... я знаю, что это за звѣрь, т. е. я хотѣлъ сказать, что это за человѣкъ, и отлично понимаю, что, несмотря на всю нашу многолѣтнюю дружбу, онъ способенъ приказать зарѣзать меня какъ цыпленка... разумѣется, чтобы устроить мнѣ потомъ великолѣпныя похороны съ гладіаторскимъ боемъ вокругъ моего костра. Жаль только, что я не буду уже въ состояніи наслаждаться этимъ великолѣпнымъ зрѣлищемъ!
-- Не бойся, но бойся, сказала Эвтибида.-- Про тебя онъ ничего не узнаетъ.
-- Да пошлютъ мнѣ это боги, которыхъ я всегда почиталъ!
-- А теперь почти Вакха и выпей въ честь его чашу этого пяти десятилѣтняго фалернскаго.
Съ этими словами Эвтибида сама налила вина въ чашу комедіянта.
Въ эту минуту въ триклиніумъ вошелъ рабъ въ дорожномъ платьѣ.
-- Помни мои наставленія, Демофилъ, и не останавливайся нигдѣ до самыхъ Кумъ, сказала ему Эвтибида.
Рабъ взялъ изъ рукъ гречанки письмо, положилъ его за пазуху, затѣмъ, поклонившись госпожѣ, закутался въ пенулу и вышелъ.
Успокоивъ, насколько могла, Метробія, Эвтибида вышла изъ триклинія и снова вернулась въ конклавъ, гдѣ сидѣлъ Лукрецій, держа въ рукахъ вощеную табличку и перечитывая то, что имъ было написано.
-- Прости, что я заставила тебя ждать такъ долго, сказала она ему,-- но вижу, ты не потерялъ даромъ времени. Прочти-же мнѣ твои стихи, такъ-какъ они навѣрное хороши, какъ все, что ты ни напишешь.