Долго длились пренія и много ораторовъ всходило на трибуну. По съ самаго начала было ясно, что сенатъ, состоящій изъ патриціевъ и олигарховъ, не намѣренъ уступить безъ боя передъ криками толпы. И дѣйствительно, когда дѣло дошло до голосованія, три четверти голосовъ оказалось на сторонѣ предложенія Катула.
Собраніе расходилось среди величайшаго волненія, которое, начавшись отъ куріи Гостиліи, перешло въ комиціи, гдѣ выразилось бурпыми манифестаціями. Одни аплодировали Лутацію Катулу, Кнею Помпею и Марку Красу, открыто стоявшимъ на суліанской сторонѣ; другіе еще громче рукоплескали Марку Лепиду, Катилинѣ и Сурѣ, горячимъ сторонникамъ народной партіи.
Въ ту минуту, когда изъ куріи вышли Помпей и Лепидъ, продолжая горячо спорить между собою, въ толпѣ чуть не началась свалка, которая могла повести къ самымъ печальнымъ послѣдствіямъ, потому что была-бы сигналомъ къ междоусобной войнѣ. Каждая изъ партій, при видѣ самаго популярнаго изъ своихъ вождей, принялась неистово аплодировать имъ, понося своихъ противниковъ, отвѣчавшихъ, разумѣется, тѣмъ-же. Брань и угрозы непремѣнно окончились-бы кровопролитіемъ, если-бы какъ Помпей, такъ и Лепидъ, взявъ другъ друга за руки, не бросились въ толпу, каждый убѣждая своихъ сторонниковъ думать больше о республикѣ, а не о личныхъ счетахъ.
Толпа разошлась по домамъ, но тѣмъ не менѣе въ эту ночь произошла не одна кровавая стычка въ кабакахъ и подъ портиками, гдѣ обыкновенно собирался народъ. Кромѣ того сдѣлано было нѣсколько попытокъ поджечь дома самыхъ извѣстныхъ сторонниковъ Суллы.
Тѣмъ временемъ, какъ описанныя нами волненія совершались въ Римѣ, въ Кумахъ происходили другія, по менѣе важныя для хода нашего разсказа дѣла.
Въ самый день смерти Суллы, всего нѣсколько часовъ спустя послѣ того, какъ это неожиданное событіе перевернуло вверхъ дномъ всю виллу, туда прибылъ изъ Капуи человѣкъ, въ которомъ по платью и вооруженію можно было тотчасъ же узнать гладіатора. Не успѣвъ переступить черезъ порогъ, онъ тотчасъ-же попросилъ передать Спартаку, что ему нужно переговорить съ нимъ объ очень важномъ дѣлѣ.
Это былъ человѣкъ лѣтъ сорока, колосальнаго роста, съ необыкновенно развитыми мускулами, обнаруживавшими геркулесовскую силу. Черты лица его, изрытаго оспою, были грубы и некрасивы; цвѣтъ кожи поражалъ своимъ темнымъ, землистымъ оттѣнкомъ, Черная, какъ смоль, борода, очевидно, незнавшая гребня и густая всклоченная грива на головѣ придавали еще больше дикости этой некрасивой наружности.
Несмотря, однако, на все свое безобразіе, гладіаторъ внушалъ съ перваго-же взгляда какую-то невольную симпатію, потому что каждое его движеніе, каждый взглядъ дышали отвагой и благородной, хотя и варварской гордостью, и какой-то дѣтской простотой.
Такъ-какъ помѣщеніе гладіаторовъ отстояло довольно далеко отъ главнаго зданія, то рабъ, побѣжавшій за Спартакомъ, вернулся не тотчасъ-же и вновь прибывшій принялся прохаживаться взадъ и впередъ, осматривая богатство и великолѣпіе, окружавшія его со всѣхъ сторонъ.
Не прошло, однако, и четверти часа, какъ на концѣ алеи показался Спартакъ, шедшій съ распростертыми объятіями и сіяющимъ лицомъ навстрѣчу своему гостю. Гладіаторъ тоже побѣжалъ къ нему навстрѣчу, и вскорѣ оба они заключили другъ друга въ объятія.