Сдѣлавъ шаговъ двадцать по направленію къ городу, пьяница остановился и, пошатываясь на одномъ мѣстѣ, сталъ что-то обдумывать. Наконецъ въ головѣ его блеснула мысль, которая для пьяницы была геніальной. Сдѣлавъ не безъ труда полъ-оборота, онъ направился зигзагами къ деревянному мосту, соединявшему Тибрскій островъ съ Яникульскимъ холмомъ, затѣмъ, перейдя его, пошелъ все по яникульской дорогѣ до того мѣста, гдѣ она раздѣляется на двѣ. Одна вола къ Яникульскимъ воротамъ, другая, лѣвая, шла къ Сублиційскому мосту, а оттуда къ Тригеминскимъ воротамъ и къ центру города.
Въ этомъ-то мѣстѣ рѣшительное ковылянье Метробія прекратилось, и онъ остановился въ раздумьи, не зная, которую изъ двухъ дорогъ ему выбрать для своей уединенной прогулки, потому что было ясно, что Метробій рѣшилъ провести остающіеся до сумерокъ часа два на чистомъ воздухѣ, чтобы разсѣять насколько возможно свой хмѣль и явиться къ Цезарю въ приличномъ видѣ. Какъ читатель видитъ, мысль была превосходная и дѣлала большую честь уму Метробія, который, стоя на распутьи и переминаясь на нетвердыхъ ногахъ, громко размышлялъ самъ съ собою, приложивъ палецъ ко лбу.
-- Куда мнѣ... лучше пойти?.. Къ Яникулуму?.. Конечно... тамъ воздухъ свѣжѣе, а мнѣ жарко... такъ жарко... Хоть календарь и говоритъ... будто февраль... зимою... Кажется, зимой?.. Да, для тѣхъ, у кого нѣтъ фалернскаго... Такъ, такъ... пойду на гору... свѣжій воздухъ... а по дорогѣ могила добраго Нумы... а плевать мнѣ на этого дурака... онъ не любилъ пьяницъ и не пилъ вина... Будто? Вретъ! Навѣрное съ нимфой Эгеріей... говорили не объ однихъ дѣлахъ... не обошлось безъ любовишки и... боченка вина... о, не обошлось! Не хочу къ Нумѣ... пойду лучше долиною... да, долиною!
Съ этими словами Метробій, полный справедливаго негодованія въ трезвому Нумѣ Помпилію, свернулъ съ яникульской дороги, которая привела-бы его къ могилѣ этого царя, открытой всего лѣтъ за сто до описываемой эпохи на скатѣ Яникульскаго холма, и направился по дорогѣ, ведшей къ Тригеминскимъ воротамъ.
Продолжая свои зигзаги, Метробій, хотя хмѣль его успѣлъ уже немного разсѣяться, все еще осыпалъ своей безсвязной бранью всѣхъ ненавистниковъ пьянства, въ особенности-же бѣднаго царя Нуму, пока не дошелъ, наконецъ, до рощи Фурины, богини буpи, находившейся какъ-разъ на полъ-дорогѣ между Цестійскимъ и Сублидійскимъ мостами.
При видѣ рощи Метробій съ наслажденіемъ вздохнулъ полной грудью и, постоявъ съ минуту, вошелъ въ это спокойное и тихое убѣжище, откуда повѣяло на него живительной свѣжестью.
Пробродивъ нѣсколько Бремени по извилистымъ тропинкамъ рощи, онъ увидѣлъ въ срединѣ ея толстое дерево, неподалеку отъ котораго находилась маленькая круглая площадка. Метробій сѣлъ у его узловатыхъ корней, оперся спиной о стволъ и сталъ размышлять.
-- Забавно, право... нахожу убѣжище отъ бури, блуждающей во мнѣ, въ рощѣ, посвященной богинѣ бурь... Однако, въ деревнѣ недурно... Поэты не все лгутъ, расписывая намъ прелести пастушеской жизни... Да, хорошо быть пастушкомъ! Живи себѣ далеко отъ шума большихъ городовъ, среди полей, природы, барашковъ... слушай блеяніе овечекъ, пѣніе соловья... шумъ ручейка... Ахъ, какъ хорошо быть пастушкомъ!
Однако, послѣ минутнаго размышленія Метробій пришелъ въ заключенію, что пастушеская жизнь имѣетъ и свои неудобства:
-- Хорошо быть пастушкомъ, по только еслибъ въ ручейкахъ вмѣсто воды текло фалернское... О, этого я ни за что не уступлю, нѣтъ, нѣтъ! Пить воду! Да я умеръ-бы черезъ нѣсколько дней отъ меланхоліи. Вода... что можетъ быть глупѣе воды?