Съ этими словами Метробій, у котораго начинали уже слипаться глаза и туманиться въ головѣ, какъ это бываетъ передъ сномъ, пристроился поудобнѣе къ своему дереву и уже заплетающимся языкомъ пробормоталъ:

-- Фалернское... да... но только хорошее... а не подмѣшанное, какъ то, что намъ давалъ этотъ трактирщикъ... потому что отъ него у меня кружится голова... и шумитъ въ ушахъ... точно я попалъ въ пчелиный улей... и...

И онъ уснулъ.

Безпорядочные сны комедіянта, совершенно естественно, были аналогичны съ мыслями, роившимися въ его головѣ въ то время, когда онъ засыпалъ.

Ему грезилось, что онъ стоитъ посреди обширной поляны, сухой безплодной, залитой жгучими лучами солнца. Какъ оно жгло! У него горѣли всѣ внутренности, въ горлѣ у него пересохло, его мучила жажда, страшная, невыносимая жажда, отъ которой у него сжимало грудь, мутилось въ головѣ. Къ счастью, однако, онъ услышалъ журчанье ручейка и бросился бѣжать къ нему что есть мочи. Онъ бѣжалъ, бѣжалъ, но ноги его отяжелѣли и такъ и вязли въ землѣ, точно онъ шелъ по болоту. Тѣмъ временемъ, самъ не зная какъ, онъ вдругъ замѣтилъ, что въ ручейкѣ течетъ не вода, а фалернское. Но только удивительное дѣло: журчанье его напоминало человѣческій голосъ. Однако, умирая отъ жажды, онъ все бѣжалъ и добѣжалъ, наконецъ, до ручейка. Но въ ту самую минуту, какъ онъ припалъ къ землѣ, чтобы напиться этого превосходнаго фалернскаго, вдругъ передъ нимъ откуда ни возьмись Нума Помпилій. У Нумы была бѣлая, длинная, длинная борода и сердитый видъ. Онъ сталъ осыпать его бранью и упреками. Что за звонкій голосъ у этого Нумы Помпилія!.. Пока старикъ бранилъ его, Метробій слышалъ также гулъ голосовъ, выходившихъ, казалось, изъ ручейка, въ которомъ текло уже не фалернское, а кровь. Нума еще съ большимъ ожесточеніемъ напалъ на него, и бѣдному комедіянту казалось, что суровый царь грозно кричалъ:

-- Ты хочешь пить? Хочешь пить кровь, извергъ? Такъ упейся-же кровью твоихъ братьевъ, злодѣй!

Сонъ становился ужасенъ; Метробій чувствовалъ, что на лбу его выступилъ холодный потъ; неумолимый. старикъ съ звонкимъ голосомъ внушалъ ему такой ужасъ, что онъ пустился бѣжать отъ него, но, споткнувшись о камень, упалъ -- и проснулся.

Въ первую минуту Метробій былъ такъ ошеломленъ, что не зналъ, гдѣ онъ, спитъ-ли или бодрствуетъ. Онъ сталъ протирать глаза, озираясь по сторонамъ, и увидѣлъ, что находится въ лѣсу, что уже ночь и мракъ разсѣевается лишь блѣдными лучами луны, проникающими кое-гдѣ сквозь вѣтви деревьевъ. Долго силился онъ собраться съ мыслями и понять, что съ нимъ, но это ему никакъ не удавалось, потому что и послѣ пробужденія онъ слышалъ звучный голосъ Нумы Помпилія, произносившаго слова крови и мести, какъ и во снѣ, такъ-что въ первое время ему казалось, что онъ еще спитъ и видитъ сонъ. Однако, Метробій вскорѣ сообразилъ, что онъ не спитъ, и, смутно припомнивъ, какъ онъ попалъ сюда, догадался, что голосъ, слышанный имъ во снѣ, принадлежалъ живому человѣку, говорившему неподалеку отъ него на маленькой лѣсной прогалинкѣ.

-- Смерть ждетъ насъ! Такъ лучше-же умереть за нашу собственную свободу, а не для забавы нашихъ враговъ, говорилъ съ жаромъ голосъ, продолжая начатую раньше рѣчь.-- Эти свирѣпые звѣри въ образѣ человѣческимъ жаждутъ крови, такъ пусть-же они сами разрѣжутъ намъ жилы своими мечами и тогда мы имъ покажемъ, что и у нихъ такая-же кровь, какъ и у насъ, что они такъ-же смертны, какъ и мы! Пусть убѣдятся они тогда, что всемогущій Юпитеръ создалъ всѣхъ людей одинаковыми, что для всѣхъ одинаково свѣтитъ его солнце и всѣ одинаково должны наслаждаться всѣми радостями жизни.

Громкій гулъ одобренія былъ отвѣтомъ на эти слова и долго не умолкалъ въ ночной тиши.