-- Сдѣлаю все, какъ ты приказалъ.
-- И не будешь раскаиваться, потому что я умѣю быть благодарнымъ, а въ книгѣ судебъ написано, что не одни виноградные вѣнки увѣнчаютъ голову Цезаря!
Съ этими словами Юлій Цезарь вошелъ въ комнату, смежную съ библіотекой, оставивъ Метробія размышлять по поводу своихъ словъ, и черезъ нѣсколько времени вернулся одѣтымъ въ темную пенулу изъ грубой шерсти. Опоясавшись мечомъ и надвинувъ на голову капюшонъ пенулы, онъ распрощался съ Метробіемъ, наказавъ ему снова никому не говорить о заговорѣ гладіаторовъ. Затѣмъ, взявъ съ собою одного изъ своихъ рабовъ, онъ быстрыми шагами направился къ переулку, гдѣ находилась таверна "Венеры погребальной".
Кромѣ дворца на Палатинѣ, у Цезаря былъ домикъ въ центрѣ Субуры, гдѣ онъ большею частью и жилъ, чтобы пріобрѣсти популярность среди безчисленныхъ бѣдняковъ, населявшихъ этотъ кварталъ. Разумѣется, Цезарь, весьма часто замѣнявшій роскошный костюмъ патриція трубой туникой бѣдняка, чтобы удобнѣе ходить по домамъ неимущихъ гражданъ, которымъ онъ помогалъ съ царственной щедростью, зналъ какъ свои пять пальцевъ всѣ узкія и грязныя улички Субуры и Эсквилина. Не безъизвѣстна была ему и Лутація одноглазая. Поэтому онъ весьма скоро дошелъ до таверны, откуда слышались громкіе и непристойные крики пьющихъ.
Войдя туда вмѣстѣ съ своимъ рабомъ, Цезарь очутился въ большой комнатѣ, въ которой пировали по обыкновенію публичныя женщины, гробовщики, фальшивые калѣки, нищіе, скоморохи и прочіе подонки общества. Окинувъ быстрымъ взглядомъ залу, онъ замѣтилъ, что въ сосѣдней комнатѣ сидятъ за столомъ человѣкъ десять гладіаторовъ и рудіаріевъ. Войдя туда, Цезарь сѣлъ вмѣстѣ съ своимъ рабомъ за скамейку въ углу комнаты и приказалъ рабынѣ-негритянкѣ подать имъ два стакана вина. Пока негритянка ставила на столъ стаканы, Цезарь внимательно разсматривалъ группу сидѣвшихъ на противоположномъ концѣ комнаты гладіаторовъ, прислушиваясь къ каждому ихъ слову.
Спартакъ, сидѣвшій между Криссомъ и Окноманомъ, былъ противъ обыкновенія блѣденъ, печаленъ и задумчивъ. Втеченіи четырехъ лѣтъ, истекшихъ со дня смерти Суллы, наружность фракійца сдѣлалась значительно серьезнѣе. Глубокая морщина на его широкомъ лбу обнаруживала тяжелыя думы я заботы, волновавшія его душу.
Услыхавъ имя Спартака, Цезарь тотчасъ-жe убѣдился, что онъ не ошибся, полагая, что Спартакомъ долженъ быть этотъ самый высокій, могучій человѣкъ съ лицомъ Аполлона, отражавшимъ необыкновенную энергію и сильный умъ. Но чѣмъ болѣе всматривался онъ въ гладіатора, тѣмъ сильнѣе чувствовалъ онъ симпатію, которая съ первой-же минуты влекла его къ этому человѣку. Съ проницательностью генія Юлій Цезарь понялъ Спартака.
Рабыня Асуръ принесла тѣмъ временемъ вино. Наливъ оба стакана, Цезарь взялъ въ руки одинъ изъ нихъ и, указывая рабу на другой, сказалъ:
-- Пей.
Рабъ выпадъ, санъ-же Цезарь только сдѣлалъ видъ, что пьетъ, но даже не прикоснулся къ випу губами, потому что никогда ничего не пилъ, кромѣ воды.