При этой мысли зависть сверкнула въ черныхъ очахъ Цезаря. Онъ затрепеталъ отъ жажды власти и славы, голова его закружилась и, окинувъ взглядомъ верхушки албанскихъ холмовъ, онъ подумалъ, что если-бы ему дали четыре легіона, двадцать тысячъ воиновъ, безусловно ему преданныхъ, готовыхъ идти по его мановенію въ огонь и въ воду, онъ въ нѣсколько лѣтъ завоевалъ бы весь міръ и сдѣлался-бы владыкою Рима, но но ненавистнымъ и свирѣпымъ, какъ Сулла, по любимымъ и чтимымъ, грозою честолюбивыхъ патриціевъ, идоломъ бѣднаго народа.
Погруженные, одинъ -- въ свое горе, другой -- въ свои честолюбивыя мечты, оба они нѣсколько минутъ молчали. Первымъ заговорилъ Спартакъ, который, встрепенувшись, вскричалъ съ дикой энергіей:
-- Нѣтъ, клянусь молніями Юпитера-истребителя, этого не будетъ!
-- Что-же ты сдѣлаешь? спросилъ Цезарь, тоже встрепенувшись при этихъ словахъ.
Спартакъ устремилъ свои пылающіе глаза въ очи Цезаря, успѣвшіе уже принять свое спокойно-величественное выраженіе, и послѣ минутнаго размышленія спросилъ:
-- Но ты, Цезарь, кто ты намъ? Другъ или врагъ?
-- Хотѣлъ-бы быть другомъ и ни въ какомъ случаѣ не буду врагомъ.
-- Въ такомъ случаѣ ты можешь все для насъ сдѣлать. Наша участь въ твоихъ рукахъ, и если захочешь, ты можешь насъ спасти.
-- Какимъ образомъ?
-- Выдай намъ человѣка, подслушавшаго нашу тайну.