-- Ты хочешь стало быть, чтобы я, римлянинъ, далъ возстать на Римъ всѣмъ рабамъ Италіи, хотя могу помѣшать этому?
-- Ты правъ. Я забылъ, что ты римлянинъ.
-- И хочу, чтобы весь міръ принадлежалъ Риму.
-- Итакъ, ты -- воплощеніе латинской тираніи надъ всѣми народами земли? Въ твоей душѣ родилась мысль болѣе грандіозная чѣмъ мысль Александра? Послѣ того, какъ римскій орелъ покроетъ своими крыльями весь міръ, ты хочешь сжать его въ своемъ желѣзномъ кулакѣ? Римъ -- владыка міра, ты -- владыка Рима?
Какая-то дикая радость сверкнула въ глазахъ Цезаря, но, тотчасъ-же успокоившись, онъ съ улыбкой отвѣчалъ:
-- Что я замышляю, то никому неизвѣстно, можетъ быть даже и мнѣ самому, и много еще мнѣ нужно трудиться прежде, чѣмъ соберу столько силы, сколько мнѣ нужно, чтобы расправить свои крылья. Но ты, Спартакъ, ты собралъ уже съ удивительной твердостью двадцать тысячъ рабовъ и съ мудростью полководца создалъ изъ нихъ стройные легіоны, которые намѣренъ вывести въ поле. Скажи-же мнѣ, что ты замышляешь, на что надѣешься?
-- Надѣюсь, отвѣчалъ рудіарій, и глаза его сверкнули пламенемъ,-- разорвать римскія цѣпи и видѣть на развалинахъ римскаго могущества возникновеніе свободы народовъ. Надѣюсь уничтожить гнусные законы, дѣлающіе одного человѣка вещью другого.
-- Бѣдный мечтатель! И ты думаешь, что тебѣ удастся достигнуть этого? спросилъ Юліи Цезарь голосомъ, полнымъ насмѣшливаго состраданія.-- Бѣдный мечтатель!
Затѣмъ послѣ небольшой паузы онъ продолжалъ:
-- Выслушай меня, Спартакъ, и взвѣсь хорошенько мои слова, потому что мнѣ внушаетъ ихъ доброжелательство и любовь къ тебѣ, а Цезарь не изъ тѣхъ людей, которые легко дарятъ свою любовь, а въ особенности уваженіе. Предпріятіе твое неисполнимо, оно -- сумасбродство, химера, какъ въ смыслѣ цѣли, къ которой ты стремишься, такъ и въ смыслѣ средствъ, которыми располагаешь.