Когда Спартакъ произнесъ послѣднія слова, Окноманъ увидѣлъ дѣйствительно, верхомъ на стѣнѣ, его мужественную фигуру, черезъ нѣсколько мгновеній съ такой-же быстротой, какъ другой сходилъ-бы со ступеней удобной лѣстницы, спускался фракіецъ съ камня на камень, съ впадины въ впадину и, наконецъ, спрыгнулъ на землю и пошелъ къ германцу.
Окноманъ поспѣшилъ къ нему и хотѣлъ-было освѣдомиться у него о рукѣ, по удержался, пораженный смертельной блѣдностью лица и страшно расширенными, какъ-бы стеклянными зрачками товарища, дѣлавшими его скорѣе похожимъ на призракъ, чѣмъ на человѣка.
-- Спартакъ!.. Спартакъ!.. воскликнулъ онъ шопотомъ и съ такимъ выраженіемъ нѣжности, которую трудно было предположить въ этомъ дикарѣ, -- Спартакъ!.. тебѣ очень больно... больнѣе, чѣмъ способенъ вынести человѣкъ... Спартакъ, ты упадешь въ обморокъ... сядь здѣсь...
Говоря это, Окноманъ съ любовью сжалъ его въ своихъ рукахъ и старался усадить, прислонивъ спиною къ стѣнѣ.
Спартакъ, дѣйствительно, былъ въ обморокѣ, происшедшемъ отъ жестокой боли, вызванной тѣми усиліями, которыя пришлось ему дѣлать больною рукой. На его лицѣ, похожемъ скорѣе на лицо трупа, тамъ и сямъ виднѣлись капли холоднаго пота. Его страшно блѣдныя губы подергивались судорогой и время отъ времени слабый стонъ вырывался изъ его крѣпко стиснутыхъ зубовъ. Едва Окноманъ успѣлъ прислонить его къ стѣнѣ, какъ голова Спартака упала на грудь.
Онъ казался мертвымъ.
Взволнованный германецъ, превратившійся теперь въ преданную сидѣлку, стоялъ нѣсколько минутъ, съ отчаяніемъ глядя на своего друга, не зная, что дѣлать, но, наконецъ, повидимому, рѣшился на что-то. Съ величайшею деликатностью онъ взялъ лѣвую руку Спартака, тихо, тихо поднялъ ее и обнажилъ, засучивъ рукава туника; видя, что рука страшно налилась и опухла, онъ подумалъ, что теперь полезно было-бы сдѣлать перевязку. Затѣмъ, онъ опустилъ руку фракійца и принялся отрывать лоскутъ отъ своего плаща.
Но толченъ, испытанный Спартакомъ при паденіи руки на землю, причинилъ ему страшную боль; онъ застоналъ, пошевельнулся, тяжело открылъ глаза и мало-по-малу сталъ приходить въ себя.
Боль лишила его чувствъ, боль-же возвратила ему сознаніе.
Едва очнувшись и оглядѣвшись вокругъ, Спартакъ собралъ свои мысли и, быстро вскочивъ на ноги, воскликнулъ горькимъ, насмѣшливымъ голосомъ: