-- Клянусь фуріями ада, намъ ничего не остается, какъ только броситься съ яростью дикихъ звѣрей на тотъ или другой изъ лагерей, тысяча нашихъ погибнетъ, по двѣ сотни пробьются на волю!..
-- Если-бъ только это было возможно! сказалъ Спартакъ.
-- Что-же въ этомъ невозможнаго? запальчиво спросилъ германецъ.
-- На минуту и я мечталъ-было о томъ-же... но разсудилъ-ли ты, что вражескіе станы расположены какъ разъ тамъ, гдѣ крутыя стремнины немного раздвигаются? Понялъ-ли ты, что какъ съ той, такъ и съ другой стороны, мы можемъ сражаться не больше какъ по десяти человѣкъ въ рядъ. Что намъ въ томъ, что насъ тысяча-двѣсти, если въ дѣлѣ могутъ принять участіе только двадцать?..
Доводы Спартака были до такой степени очевидны и предсказанія до такой степени несомнѣнны, что даже Окноманъ опустилъ голову и испустилъ глубокій вздохъ. Борториксъ тоже хранилъ угрюмое молчаніе.
-- Припасовъ у насъ всего на пять-шесть дней, продолжалъ Спартакъ.-- Ну, а потомъ?...
Вопросъ, которымъ такъ зловѣще закончилъ свои слова вождь гладіаторовъ, предсталъ предъ глазами его товарищей во всемъ своемъ ужасающемъ видѣ. Ни малѣйшей возможности уклониться отъ грознаго, неумолимаго и неотвратимаго отвѣта на него... Семь, восемь, десять дней еще можно будетъ продержаться, а потомъ?..
Потомъ одинъ исходъ: сдаться или умереть.
Продолжительно и мучительно было молчаніе этихъ людей. Невыносимой пыткой было для нихъ сознаніе, что въ одно мгновеніе ока разрушены надежды и труды пяти лѣтъ; погибла единственная цѣль, единственная радость ихъ жизни!.. Видѣть такой жалкій конецъ предпріятія въ ту самую минуту, когда, казалось, они были такъ близко къ побѣдѣ!.. Что значила смерть рядомъ съ такимъ ужаснымъ несчастіемъ?
Спартакъ первый нарушилъ это мрачное молчаніе.