Сенатъ принялъ во вниманіе просьбу стараго воина и послалъ Варинію восемь кагортъ, т. е. четыре слишкомъ тысячи человѣкъ опытнаго войска и уполномочилъ его набрать среди марсовъ, самнитовъ и другихъ горныхъ народовъ шестнадцать новыхъ кагортъ. Въ совокупности это составляло два легіона, которые нужны были, по мнѣнію Варинія, чтобы покончить съ гладіаторами.
Вариній, для котораго старшинство по службѣ давало несомнѣннѣйшее право на предпочтеніе, выбралъ своимъ квесторомъ, на мѣсто убитаго Фурія, Лелія Коссинія, самаго ограниченнаго и невѣжественнаго изъ всѣхъ своихъ трибуновъ. Поручивъ ему начальство надъ восемью вновь прибывшими изъ Рима кагортами, Вариній приказалъ ему оставаться въ Бовіанѣ, чтобы не дать Спартаку возможности проникнуть въ Самніумъ. Самъ-же онъ съ двумя тысячами, оставшимися послѣ пораженія въ Кавдинскомъ ущельи, сталъ ходить по городамъ, набирая свои шестнадцать кагортъ.
Когда Спартакъ подступилъ къ Бовіану, вызывая Коссинія на бой, послѣдній, помня строжайшія предписанія своего начальника, оставался въ стѣнахъ города, рѣшившись переносить всѣ насмѣшки гладіаторовъ.
Тогда фракіецъ понялъ, какова тайная цѣль Варинія, и рѣшился не дать ему времени собрать свои силы. Съ этою цѣлью, оставивъ Окномана съ легіономъ подъ Бовіаномъ, онъ съ отрядомъ конницы вернулся въ свой лагерь подъ Нолою.
Здѣсь его ожидали двѣ очень пріятныя неожиданности. Первою и наибольшею было прибытіе Граника, приведшаго съ собой пять слишкомъ тысячъ гладіаторовъ изъ школъ Равенны. Съ этимъ подкрѣпленіемъ гладіаторское войско, раздѣленное уже на четыре легіона, достигало двадцати тысячъ человѣкъ, и Спартакъ чувствовалъ себя непобѣдимымъ. Второй, не менѣе пріятной, неожиданностью было прибытіе въ лагерь сестры его Мирцы. Спартакъ обнялъ ее я со слезами радости покрывалъ лицо ея поцѣлуями. Молодая дѣвушка, горячо цѣлуя лицо, руки, одежду брата, повторяла прерывающимся отъ слезъ голосомъ:
-- О, Спартакъ, о, милый мой! Сколько я перестрадала изъ за тебя! Какъ я боялась! Съ тѣхъ поръ какъ началась эта ужасная война, я не знала ни минуты покоя. Мнѣ все думалось: "а что если онъ раненъ, что если я ему нужна?"... Потому что никто, никто, милый Спартакъ не сможетъ такъ хорошо ухаживать за тобой, если-бъ это случилось... И я все плакала по цѣлымъ днямъ... и просила Валерію, мою добрую госпожу, позволить мнѣ идти къ тебѣ... и она отпустила меня, бѣдняжка! Юнона пусть вѣчно охраняетъ эту добрую женщину... она меня отпустила и дала мнѣ въ добавокъ свободу. Вѣдь я теперь уже не рабыня, Спартакъ... и могу остаться навѣки съ тобою.
Во время этого дѣтскаго лепета молодая дѣвушка то плакала, то улыбалась брату.
Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ этой группы молча стоялъ Борториксъ, прибывшій два дня тому назадъ съ Граникомъ изъ Равенны, и смотрѣлъ своими прелестными голубыми глазами на эту нѣжную встрѣчу. Наконецъ, робко выступивъ впередъ, онъ сказалъ:
-- А мнѣ, великій и непобѣдимый вождь нашъ, не позволишь-ли тоже привѣтствовать тебя?
При этомъ молодой человѣкъ украдкой взглянулъ на Мирцу, какъ-бы извиняясь передъ нею въ томъ, что похищаетъ у нея ласки брата.