Борториксъ остановился и, опустивъ голову, ждалъ рѣшенія своей участи.
По мѣрѣ того, какъ юноша говорилъ съ постепенно возрастаю " щей силою, какая дается только глубокому чувству, Мирца волновалась все больше и больше: Глаза ея мало-по-малу наполнялись слезами и ей стоило величайшихъ усилій, чтобъ не разразиться рыданіями. Грудь ея то поднималась, то опускалась; лицо покрылось мертвенной блѣдностью.
Когда юноша кончилъ, она устремила на него свои полные слезъ глаза и нѣсколько мгновеній они съ невыразимой нѣжностью покоились на его склоненной бѣлокурой головѣ. Наконецъ, прерывающимся отъ волненія голосомъ она проговорила:
-- О, Борториксъ! Хорошо было-бы, если-бъ ты никогда не подумалъ обо мнѣ, и еще лучше было-бы, если-бъ ты никогда не признался мнѣ въ своей любви...
-- Такъ, стало-быть, я до такой степени противенъ тебѣ? спросилъ глубоко огорченный гладіаторъ, поднимая свое блѣдное лицо.
-- Нѣтъ, нѣтъ, ты не противенъ мнѣ Борториксъ! Самая знатная изъ дѣвушекъ, самая гордая изъ женщинъ били-бы счастливы твоей любовью... Но меня любить ты не можешь и ты долженъ... потушить свое чувство... и притомъ... на-вѣки!
-- Но почему? Почему? съ мучительной тоской спрашивалъ Борториксъ, съ мольбой протягивая къ ней руки.
-- Потому-что, отвѣчала Мирца сквозь слезы,-- потому-что... любовь между нами... невозможна!
-- Какъ? Что ты сказала? прервалъ ее несчастный гладіаторъ, блѣднѣя, какъ смерть, и бросаясь впередъ какъ-будто съ намѣреніемъ схватить, остановить ее, такъ-какъ Мирца сдѣлала шагъ по направленію къ палаткѣ.
Но молодая дѣвушка, поднявъ палецъ кверху, остановилась и задыхающимся голосомъ сказала: