-- Притворяюсь! Я притворяюсь... пусть Минонъ проститъ тебѣ эту обиду въ день суда!.. Почему-же-бы мнѣ притворяться? Своимъ безумнымъ предпріятіемъ этотъ гладіаторъ сдѣлалъ меня несчастнѣйшимъ изъ людей. Безъ него, живя у моей доброй госпожи со своими двумя дѣтьми, я былъ совершенно счастливъ... Ахъ, что это были за прекрасные юноши! Если-бъ ты ихъ видѣлъ! Они родились близнецами и походили другъ на друга какъ Касторъ и Полуксъ.
-- Ну, такъ что-же съ ними сталось?
-- Ушли въ лагерь гладіатора и вотъ уже три мѣсяца какъ я не имѣю о нихъ вѣстей. Кто знаетъ, живы они, или убиты... О, великій Сатурнъ, покровитель Самніума, защити моихъ милыхъ дорогихъ дѣтей!
Старикъ горько зарыдалъ; Спартакъ былъ тронутъ. Послѣ минутной паузы онъ сказалъ:
-- Такъ ты думаешь, что Спартакъ поступилъ дурно, затѣявъ эту войну и твои сыновья не должны были приставать къ нему?
-- Да, думаю, и никогда не перестану такъ думать. Съ какой свободѣ толкуетъ этотъ съумасшедшій гладіаторъ?.. Я родился свободнымъ пастухомъ въ горахъ Самніума. Началась соціальная война. Наши предводители стали кричать: "хотимъ и мы завоевать себѣ право римскаго гражданства какъ и латиняне". И мы возстали, дрались, рисковали жизнью... и что-же вышло? Вышло то, что я, свободный горецъ Самніума, сталъ рабомъ семейства Месаллы. И счастье еще, что попалъ къ такимъ хорошимъ господамъ... И жена свободнаго самнита сдѣлалась рабыней и дѣти наши родились рабами...
Тутъ старикъ остановился на минуту и послѣ нѣкоторой паузы прибавилъ:
-- Мечты, бредни!.. Міръ всегда былъ и всегда будетъ раздѣленъ на господъ и рабовъ, богатыхъ и бѣдныхъ, патриціевъ и плебеевъ. Такъ было, такъ и будетъ... Бредни... изъ-за которыхъ льется драгоцѣнная кровь нашихъ дѣтей. А ради чего? Что мнѣ за радость, если-бы даже -- что совершенно невозможно -- эта война и удалась, но убили-бы моихъ сыновей? Что мнѣ тогда дѣлать со своей свободой? Плакать сколько есть охоты! Но пусть даже мои дѣти останутся живы, пусть все пойдетъ какъ нельзя лучше и завтра я и они -- свободны. Ну, такъ что-жъ? Какая намъ польза въ нашей свободѣ, если у насъ нѣтъ ничего за душою? Теперь отъ нашей доброй госпожи мы получаемъ все необходимое и хотя мы и рабы, по живемъ въ довольствѣ и даже имѣемъ иногда кое-что лишнее. На другой-же день послѣ нашего освобожденія намъ придется наниматься на чужое поле за ничтожную плату, на которую намъ по пріобрѣсти даже необходимаго... О, какое счастье умирать съ голоду на свободѣ!..
Старикъ замолчалъ. Рѣчь его, сперва безсвязная и отрывочная, по мѣрѣ того, какъ онъ говорилъ, становилась ясной, послѣдовательной и краснорѣчивой. Она произвела глубокое впечатлѣніе на Спартака, никогда еще не смотрѣвшаго на вопросы съ этой стороны. Погруженный въ тяжелыя думы, онъ опустилъ голову и съ минуту оставался неподвижнымъ. Наконецъ, встрепенувшись, онъ спросилъ:
-- Такъ у васъ нѣтъ никого, кто умѣлъ-бы читать по-гречески?