Долго шелъ Спартакъ, весь погруженный въ свои думы, и уже глубокая тишина царила на огромномъ нолѣ, гдѣ нѣсколько часовъ тому назадъ пятдесятъ тысячъ гладіаторовъ, полныхъ силы, жизни и здоровья, оглашали воздухъ шумомъ и пѣснями.
Но по мѣрѣ того, какъ наступала тишина, до слуха фракійца все яснѣе и яснѣе доходили невнятные голоса въ одной изъ палатокъ.
Разговоръ этотъ, становившійся все яснѣе и яснѣе, привлекъ, наконецъ, вниманіе Спартака. Остановившись у палатки, онъ услышалъ сильный мужской голосъ, говорившій на прекрасномъ латинскомъ языкѣ:
-- Конечно, ты правъ Семплиціанъ: великъ нашъ позоръ. Но развѣ мы въ немъ виноваты? Развѣ мы не исполнили своего долга? Развѣ мы не рисковали своей жизнью, храбро сражаясь для спасенія нашего претора отъ бѣшенаго нападенія Спартака? Меня повалили на землю, тебя ранили въ голову. Что-же мы могли сдѣлать еще? Если великіе боги покинули римлянъ, если по ихъ волѣ славные наши орлы обратились въ бѣгство передъ презрѣнной гладіаторской кошкой, то что можемъ мы, слабые смертные, противъ ихъ приговора?
-- Придержи языкъ, Стацилій, сказалъ шепотомъ чей-то робкій голосъ.-- Часовые могутъ насъ услышать и тогда намъ не сдобровать.
-- О, замолчи Меммій! воскликнулъ строгій и суровый голосъ, очевидно принадлежавшій не тому человѣку, который говорилъ въ началѣ.-- Стыдись своего позорнаго страха!
-- Съ тому-же, презрительно замѣтилъ тотъ, кого называли Стациліемъ, -- нашъ часовой не понимаетъ ни одного слова изъ того, что мы говоримъ. Это скотоподобный галлъ, по умѣющій, вѣроятно, говорить и на собственномъ языкѣ.
-- Ну, а если-бы онъ насъ и понималъ? прервалъ суровый голосъ.-- Развѣ это должно было-бы помѣшать вамъ говорить, какъ слѣдуетъ римскимъ гражданамъ? Развѣ тебѣ не пріятнѣе было-бы умереть, чѣмъ подвергаться позору, который выпалъ на нашу долю?
Тутъ голосъ умолкъ. Спартакъ понялъ, что это палатка, въ которой караулили шестерыхъ ликторовъ претора Публія Варинія. Онъ подошелъ ближе.
-- О, боги великіе! воскликнулъ послѣ нѣкоторой паузы ликторъ Семплиціанъ.-- Думалъ-ли я когда-нибудь, что доживу до шестидесяти-двухъ лѣтъ для того, чтобъ подвергнуться такому униженію!.. Шестнадцати лѣтъ я сражался въ арміи консула Луція Метелла, покорителя Далмаціи; потомъ -- подъ начальствомъ великаго Марія во всѣхъ его походахъ; шелъ за его тріумфальной колесницей и видѣлъ какъ за нимъ вели закованныхъ въ цѣпи царей Югурту и Тевтобоха. за свои восемь ранъ и двѣ гражданскія короны, былъ записанъ въ ликторы; двадцать-семь лѣтъ служу я въ этомъ почетномъ званіи. Всѣмъ консуламъ, начиная отъ Кая Марія и до Луція Лукулла я предшествовалъ, и теперь -- о, всемогущіе боги -- долженъ идти впереди презрѣннаго гладіатора, котораго самъ, своими глазами, нѣсколько лѣтъ тому назадъ видѣлъ на аренѣ цирка! Нѣтъ, нѣтъ это ужь слишкомъ, это слишкомъ!..