Когда всѣ ушли, Спартакъ подошелъ къ римлянину и снялъ повязку съ его глазъ.
-- Можешь смотрѣть, сказалъ онъ, -- на лагерь низкихъ и презрѣнныхъ гладіаторовъ.
Затѣмъ онъ снова сѣлъ, не спуская внимательнаго взгляда съ посланника, принадлежавшаго, несомнѣнно, къ сословію патриціевъ, какъ это показывала широкая пурпурная полоса на его тогѣ.
Это былъ человѣкъ лѣтъ подъ пятдесятъ, высокій, начинавшій нѣсколько толстѣть. Сѣдые волосы его были коротко острижены, а правильное мужественное лицо дышало благородствомъ и безграничной чисто-римской гордостью, которую не могла замаскировать ни улыбка, ни почтительныя манеры посла.
Нѣсколько мгновеній оба смотрѣли другъ на друга, но говоря ни слова. Первымъ прервалъ молчаніе Спартакъ.
-- Садись, сказалъ онъ, подавая римлянину деревянную табуретку.-- Это не курульное кресло, къ которому ты, конечно, привыкъ, но все-таки тебѣ будетъ на ней удобнѣе, чѣмъ на собственныхъ ногахъ.
-- Благодарю тебя отъ всей души за твою любезность, отвѣчалъ патрицій, садясь противъ гладіатора.
Затѣмъ онъ окинулъ взглядомъ громадный лагерь, который весь какъ на ладони виднѣлся съ возвышеннаго преторія.
-- Клянусь всѣми богами Олимпа, воскликнулъ онъ, быть можетъ, противъ воли,-- подобный лагерь я видѣлъ только подъ Сикстинскими водами у Каія Марія.
-- О, то были- римляне! съ горькой насмѣшкой возразилъ Спартакъ.-- Мы-же только презрѣнные гладіаторы.