-- Уже столько ночей, продолжала она страстнымъ шопотомъ,-- подхожу я во время твоего сва къ этому изголовью и молча любуюсь тобой. О, Спартакъ, неужели любовь моя должна на-вѣки остаться безъ отвѣта? Вотъ уже пять лѣтъ, пять безконечныхъ лѣтъ, какъ я обожаю тебя, какъ бога, больше чѣмъ бога и ты по-прежнему глухъ къ моимъ мольбамъ! Отвергнутая тобою, я тщетно силилась изгнать твой образъ изъ моего сердца и утопить свою страсть въ винѣ, въ оргіяхъ! Тщетно бѣжала я изъ города, гдѣ увидѣла тебя; въ Греціи, какъ и въ Римѣ, твой образъ неотступно преслѣдовалъ меня. Ни видъ родныхъ мѣстъ, гдѣ прошла моя невинная молодость, ни звукъ родного языка, ничто не могло меня заставить хоть на минуту забыть тебя... Я люблю, люблю тебя, Спартакъ! Языкъ человѣческій не въ состояніи выразить всей силы моей страсти!.. Смотри я, я, Эвтибида, предъ которой пресмыкались самые могущественные римскіе патриціи, -- я у ногъ твоихъ! Сжалься-же надо мной, не отталкивай меня! Я буду твоей служанкой, твоей рабыней... чѣмъ хочешь... по только не прогоняй меня отъ себя, умоляю тебя! Если ты снова отвернешься отъ меня, я буду способна на все, на все... даже на самыя ужасныя преступленія!
Такъ молила страстнымъ, лихорадочнымъ шопотомъ влюбленная дѣвушка, крѣпко стиснувъ въ своихъ маленькихъ ручкахъ руку гладіатора. Слушая этотъ пламенный потокъ чувственной, по искренной страсти, Спартакъ нѣсколько разъ то вспыхивалъ, то блѣднѣлъ. Огонь пробѣгалъ по его жиламъ и голова начинала кружиться. Но медальонъ, который онъ увидѣлъ на своей груди, послужилъ ему талисманомъ, предохранившимъ отъ искушенія. Призвавъ на помощь всю свою твердость, онъ тихонько отстранилъ отъ себя молодую дѣвушку и ласковымъ, почти отеческимъ тономъ сказалъ:
-- Перестань... успокойся, глупенькая... Я люблю другую женщину, сдѣлавшую меня отцомъ... и клянусь всѣмъ, что есть святого на землѣ, никогда не измѣню ей. Такъ брось-же всякую мысль о любви ко мнѣ и не говори со мной больше о чувствѣ, которое я не могу раздѣлять.
-- О, фуріи ада! Такъ это правда? вскричала глупитъ голосомъ Эвтибида.-- Ты любить эту ненавистную, проклятую Валерію? Такъ это она отняла...
-- Замолчи! крикнулъ Спартакъ внѣ себя отъ негодованія.
Гречанка умолкла, кусая себѣ до крови руки. Тогда гладіаторъ, стараясь сдержать свои гнѣвъ, произнесъ спокойнымъ, но строгимъ голосомъ:
-- Выйди изъ моей палатки и но смѣй никогда больше переступать чрезъ ея порогъ. Съ завтрашняго дня ты будешь при Окноманѣ; отнынѣ ты уже не принадлежишь къ числу моихъ контуберналіевъ.
Куртизанка, низко опустивъ голову, медленно вышла изъ палатки, а Спартакъ раскрылъ медальонъ и сталъ покрывать поцѣлуями лежавшіе въ немъ локоны двухъ наиболѣе дорогихъ для него въ мірѣ существъ.