Эвтибида была необыкновенная женщина. Одаренная рѣдкой энергіей и совершенно не женскимъ умомъ, она съ ранняго дѣтства была брошена въ объятія развратнаго старика и утратила не только всякое чувство стыдливости, но и всякое понятіе о нравственномъ и безнравственномъ. Удовлетвореніе всѣхъ своихъ капризовъ стало теперь единственной цѣлью ея жизни. Никакой узды для своихъ прихотей она не признавала; всякое ея желаніе должно было удовлетворяться во что-бы то ни стало; благодаря ея несокрушимому упорству и силѣ воли, ей дѣйствительно всегда удавалось достигать того, чего она хотѣла.
Пресытившись всѣми наслажденіями, непомѣрно богатая, окруженная роемъ поклонниковъ самыхъ знатныхъ и могущественныхъ, она увидѣла Спартака во всемъ блескѣ красоты, мужества и силы, побѣдителемъ въ кровавомъ бою цирка, героемъ-тріумфаторомъ, прославляемымъ стотысячною толпою -- увидѣла и влюбилась въ него. Она думала, что нѣтъ никакого труда удовлетворить этой любви или капризу -- въ началѣ она сама не знала какъ назвать то чувство, которое влекло ее къ могучему гладіатору. Распаленное воображеніе уже рисовало ей всю прелесть этой новой любви, которая должна была разсѣять хоть на минуту ея невыносимую скуку.
Но когда, совершенно неожиданно, она встрѣтила препятствія, когда Спартакъ оказался безчувственъ къ тѣмъ чарамъ, противъ которыхъ до сихъ поръ никто не могъ устоять; когда она узнала, что другая женщина отняла у нея любимаго человѣка, -- тогда неудовлетворенная страсть, ревность, самолюбіе, все это заставило биться ея сердце такъ, какъ оно, быть-можетъ, ни разу не билось; чувственное влеченіе превратилось въ дикую, необузданную страсть.
Она ждала и надѣялась. Прошло четыре года послѣ перваго ихъ объясненія. Спартакъ могъ разлюбить, могъ забыть Валерію, и Эвтибида рѣшилась снова испытать сердце гладіатора, который тѣмъ временемъ поднялся грознымъ исполиномъ противъ римскаго могущества. Съ этою-то цѣлью она и явилась въ лагерь гладіаторовъ.
Но всѣ ея мечты и надежды оказались напрасными. Онъ во второй разъ оттолкнулъ ее, и она вышла изъ палатки фракійца съ лицомъ искаженнымъ страданіемъ, съ краской стыда на щекахъ, съ бѣшенствомъ въ сердцѣ.
Сперва она бродила по лагерю безъ всякой цѣли, бросаясь то въ одну, то въ другую сторону. Голова ея шла кругомъ; въ ушахъ шумѣло; она не могла отдать себѣ отчета ни въ окружающемъ, ни въ собственныхъ мысляхъ и чувствовала только, что страдаетъ невыносимо и жаждетъ мести, мести ужасной, продолжительной и кровавой.
Холодный утренній вѣтерокъ, освѣжившій своимъ живительнымъ дыханіемъ ея разгоряченную голову, заставилъ ее очнуться. Она закуталась въ свой peplum и оглядѣлась. Эвтибида догадалась, что находится между палатками восьмого легіона. Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, она вышла на дозорную дорогу и оттуда кратчайшимъ путемъ направилась къ своему шатру. По дорогѣ она замѣтила, что руки ея въ крови, и вспомнила, какъ она кусала ихъ, не помня себя отъ бѣшенства. Внезапно остановившись и поднявъ къ небу свои зеленые глаза и окровавленныя руки, она поклялась на собственной крови отомстить за свое униженіе и обрекла голову Спартака въ жертву фуріямъ мстительницамъ и богамъ ада.
На другой день Спартакъ сказалъ Окноману, что одинъ изъ его контуберналіевъ перейдетъ къ ному. Это нисколько не удивило германца, имѣвшаго, равно какъ и прочіе его товарищи по командованію войскомъ, нѣсколькихъ контуберналіевъ. Но онъ вытаращилъ глаза отъ изумленія, когда увидѣлъ предъ собой прекрасную гречанку. Онъ часто любовался ею, ни разу, впрочемъ, не обмѣнявшись съ ней ни однимъ словомъ, такъ-какъ считалъ ее любовницей Спартака.
-- Какъ? Такъ это тебя посылаетъ ко мнѣ Спартакъ! воскликнулъ онъ.
-- Да, меня, печально отвѣчала дѣвушка.-- Почему это такъ удивляетъ тебя?