Тѣмъ временемъ въ гладіаторскомъ лагерѣ кипѣла работа. Спартакъ съ утра до ночи обучалъ военному строю два новые легіона, вооруженные тѣмъ самымъ оружіемъ, которое римляне вынуждены были прислать въ назначенный день въ видѣ выкупа за своихъ плѣнныхъ.
Спартакъ понималъ, что не два лишніе легіона нужны ему. чтобы сокрушить римское могущество. Оставаясь одинъ въ своей палаткѣ, онъ цѣлые часы обдумывалъ, какимъ образомъ дать войнѣ рѣшительный оборотъ. Послѣ долгихъ размышленій онъ созвалъ, наконецъ, военный совѣтъ и представилъ совѣту новый планъ дѣйствій. До поздней ночи длились совѣщанія и, наконецъ, были приняты важныя рѣшенія, которыя совѣтъ постановилъ хранить въ глубочайшей тайнѣ.
Въ ту самую ночь, когда въ шатрѣ Спартака засѣдалъ верховный военный совѣтъ гладіаторскаго войска, въ небольшой, но изящно убранной палаткѣ, развалившись на софѣ, лежала Эвтибида.-- Она была закутана въ бѣлый шерстяной peplum, оставлявшій, однако, на половину обнаженными ея плечи и грудь. Маленькая мѣдная лампочка, висѣвшая на шестѣ, слабо освѣщала палатку. Эвтибида была сильно взволнована. Лицо ея поражало своей блѣдностью, а безпокойный взглядъ при малѣйшемъ шорохѣ останавливался на пологѣ палатки, очевидно, ожидая, по шелохнется-ли онъ.
Вдругъ она встрепенулась; глаза ея блеснули радостью, и она привстала, какъ-бы желая броситься кому-то на встрѣчу. Дѣйствительно, въ эту минуту заколыхался пологъ и у входа показалась массивная фигура Окномана; онъ долженъ былъ нагнуться, чтобы проникнуть въ "храмъ Венеры", какъ онъ, шутя, называлъ палатку Эвтибиды.
Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, великанъ опустился на колѣни и, схвативъ обѣ руки гречанки, поднесъ ихъ къ своимъ губамъ.
-- О, моя божественная Эвтибида! проговорилъ онъ.
Эти двѣ головы, почти касавшіяся другъ друга, поражали своимъ контрастомъ. Правильное, какъ у статуи, свѣжее и нѣжное лицо куртизанки казалось еще прекраснѣе рядомъ съ грубымъ, изрытомъ оспой, сѣрымъ лицомъ германца, обрамленнымъ всклокоченными темно-каштановыми волосами и взъерошенной бородой.
-- Долго-же вы совѣщались сегодня! сказала Эвтибида, устремляя ласковый взглядъ на сидѣвшаго у ея ногъ колосса.
-- О, да, черезчуръ даже долго, отвѣчалъ Окноманъ.-- Правду сказать, мнѣ до смерти надоѣли всѣ эти совѣщанія. Мечемъ работать -- это мое дѣло, а болтать языкомъ я охотно предоставилъ-бы другимъ.
-- Но Спартакъ вѣдь тоже умѣетъ владѣть мечемъ и если съ храбростью онъ соединяетъ благоразуміе, то отъ этого наше дѣло можетъ только выиграть!