-- Да поразитъ громъ Одина такого нечестивца! вскричалъ Окноманъ.-- Знай, о, божественная дѣвушка, что я обожаю тебя не только за твою чудную красоту, по и за величіе и благородство твоей души. Ты для меня выше всѣхъ людей, выше боговъ, выше всѣхъ клятвъ и если только ты захочешь, я открою тебѣ, несмотря на клятву...
-- Нѣтъ, нѣтъ, ни за что! прервала его Эвтибида, стараясь вырваться изъ его объятій.-- Что мнѣ за дѣло до вашихъ тайнъ. Я ничего не хочу знать, слышишь-ли!
-- Ну, вотъ, ты опять на меня разсердилась! проговорилъ чуть не со слезами Окноманъ.-- Развѣ я тебя обидѣлъ? Ну, выслушай-же, милая, умоляю тебя... Видишь-ли, Спартакъ...
-- Замолчи, замолчи! Я не хочу, чтобъ ты нарушалъ свою клятву и разсказывалъ важную тайну женщинѣ, которая, быть-можетъ, выдастъ ее врагамъ! насмѣшливо воскликнула куртизанка. Если-бъ ты мнѣ довѣрялъ, любилъ, какъ говоришь... если-бъ я была частью тебя самого, какъ ты для меня... ты понялъ-бы, что твоя клятва относится ко всѣмъ, кромѣ меня... Но теперь я вижу, что ты меня не любишь... что тебѣ нужны только мои поцѣлуи...
Мало-по-малу, голосъ Эвтибиды началъ прерываться; она поднесла руку къ глазамъ, стала всхлипывать и, наконецъ, очень искусно зарыдала.
Комедія, разъигранная Эвтибидой, произвела на германца именно то дѣйствіе, на которое она разсчитывала. Внѣ себя отъ волненія, онъ бросился цѣловать ея колѣни и ноги, умоляя сжалиться надъ нимъ и простить его. Когда-же она снова стала отказываться его слушать, продолжая притворяться недовольною, онъ разразился проклятіями всѣмъ богамъ своей родины и торжественно обѣщалъ, что отнынѣ, не взирая ни на какія клятвы, онъ будетъ разсказывать ей все, потому-что она душа его души.
Эвтибида нѣсколько успокоилась и тогда Окноманъ разсказалъ ей, что Спартакъ, желая дать новую силу возстанію, предложилъ привлечь на свою сторону тѣхъ изъ молодыхъ римскихъ патриціевъ, обремененныхъ долгами, которые жаждутъ перемѣнъ и готовы на все для поправленія своего состоянія; что послѣ продолжительнаго обсужденія рѣшено было завтра-же отправить гонца къ Катилинѣ, предложить ему верховное начальство надъ гладіаторскимъ войскомъ и что Рутилій добровольно вызвался исполнить это трудное порученіе.
Выслушавъ признаніе германца, Эвтибида не обнаружила своей радости, а, напротивъ, все еще, казалось, продолжала сердиться на Окномана. Тогда великанъ положилъ голову на коверъ и поставивъ на свой високъ ножку Эвтибиды, въ изступленіи страсти, говорилъ задыхающимся голосомъ:
-- Видишь... видишь... я рабъ твой... Я у ногъ твоихъ -- дѣлай со мной что хочешь...
-- Встань, милый! радостно проговорила куртизанка, устремляя торжествующій взглядъ на громадную черную массу, лежавшую у ея ногъ.-- Твое мѣсто не тамъ, а на груди моей!