-- Но если ты въ своемъ умѣ, то объясни-же, ради всѣхъ боговъ ада,-- когда я игралъ, какъ игрушкою, тобою или кѣмъ-нибудь изъ нашихъ товарищей?
-- Я этого не могу сказать... не знаю, было-ли когда-нибудь... бормоталъ Окноманъ, снова опуская глаза въ видимомъ смущеніи.-- Ну да однимъ словомъ... я вѣдь тоже человѣкъ...
-- Разумѣется, и при томъ благороднѣйшій и храбрѣйшій изъ всѣхъ, какихъ я только знаю, отвѣчалъ Спартакъ, устремляя на германца пристальный взглядъ, который, казалось, проникалъ до глубины его души.-- Но только къ чему ты все это говоришь? прибавилъ онъ послѣ нѣкоторой паузы.-- Развѣ я когда-нибудь пытался ослабить твое значеніе въ нашемъ войскѣ?.. Какъ могъ ты подумать это? Чѣмъ я возбудилъ въ тебѣ такія подозрѣнія? Чѣмъ оскорбилъ тебя? Чѣмъ согрѣшилъ я противъ тебя или противъ нашего дѣла?
-- Оскорбилъ меня... согрѣшилъ... какъ-бы тебѣ сказать... говоря правду... оскорбить ты меня ничѣмъ не оскорбилъ... и противъ нашего дѣла ничѣмъ не согрѣшилъ... Можно сказать даже... напротивъ... ты всегда былъ для насъ отличнымъ вождемъ... даже великимъ... непобѣдимымъ... толпы рабовъ ты превратилъ въ образцовое войско... Ты велъ его отъ побѣды къ побѣдѣ и не сомнѣваюсь, что подъ твоимъ начальствомъ оно останется побѣдоноснымъ и впредь...
Такъ говорилъ Окноманъ, не будучи въ состояніи заглушить въ себѣ голоса своей совѣсти, боровшейся съ подстрекательствами Эвтибиды. Рѣчь его, сперва сердитая и раздраженная, мало-помалу становилась мягче и мягче и послѣднее слово онъ произнесъ съ оттѣнкомъ нескрываемаго энтузіазма.
-- Но въ такомъ случаѣ, отвѣчалъ, въ свою очередь, Спартакъ,-- что значитъ эта перемѣна въ тебѣ? Ты всегда былъ моимъ лучшимъ другомъ, я любилъ тебя какъ родного брата, тебѣ первому довѣрялъ я всѣ свои планы и надежды и вдругъ въ послѣднее время ты избѣгаешь меня, не хочешь говорить со мной, точно мы злѣйшіе враги!..
-- Нѣтъ, нѣтъ, не говори этого! вскричалъ Окноманъ, не будучи въ состояніи сдерживать долѣе своего чувства.-- Никогда я не былъ и не буду твоимъ врагомъ!."
-- Ты разсердился на меня на послѣднемъ совѣтѣ, продолжалъ Спартакъ.-- Но вѣрь мнѣ, что если я предложилъ идти за Альпы, то только потому, что послѣ долгаго и глубокаго размышленія я убѣдился, что, сражаясь въ Италіи, невозможно одержать окончательной побѣды надъ Римомъ. Взять Римъ!.. Разрушить городъ, котораго не могъ разрушить Пирръ и Ганибаллъ! Неужели ты думаешь, что у меня не трепещетъ сердце въ груди при одной мысли объ этомъ?.. Но Римъ въ Италіи -- то-же, что Антей, который, будучи брошенъ на землю, встаетъ вдвое сильнѣйшимъ. Мы разобьемъ съ великими трудами и потерями, римское войско -- Римъ вышлетъ противъ насъ чрезъ нѣсколько дней другое, третье, четвертое, вышлетъ, наконецъ, пятдесятъ, семьдесятъ легіоновъ, которые раздавятъ насъ окончательно. Поднимемъ противъ него разомъ всѣ угнетенные народы, ворвемся въ Италію во главѣ семисотъ, восьмисотъ тысячъ войска и тогда уже окружимъ и разрушимъ до основанія этотъ проклятый городъ! Всякая иная война кончится неминуемымъ торжествомъ римлянъ. Митридатъ будетъ разбитъ, какъ былъ разбитъ Ганибаллъ; народы Рейна, парфяне, будутъ завоеваны, какъ завоеваны были греки, карфагеняне, иберійцы. Только общій союзъ всѣхъ народовъ можетъ вырвать съ корнемъ этого гигантскаго паразита.
Такъ говорилъ страстнымъ, убѣжденнымъ голосомъ Спартакъ, устремивъ вдохновенный взоръ на Окномана. Очарованный горячимъ краснорѣчіемъ своего вождя, подавленный его нравственнымъ величіемъ, германецъ протянулъ къ нему руки и внѣ себя отъ волненія воскликнулъ:
-- О, прости, прости, Спартакъ! Ты не человѣкъ, а полубогъ!