-- Такъ-то? Такъ-то? Спартакъ снова осѣдлалъ тебя, какъ всадникъ свою лошадь, и снова твоя спина будетъ ему служить подножкою?..
-- А! Опять! глухимъ и угрожающимъ голосомъ проговорилъ Окноманъ, бросая на дѣвушку сверкающій взглядъ.-- Когда перестанешь ты, наконецъ, отравлять мнѣ душу своими подлыми клеветали? Когда ты, наконецъ, успокоишься проклятая фурія?
-- Спасибо, спасибо! Такъ мнѣ и слѣдуетъ зато, что я, дура, люблю тебя, тогда-какъ ничего, кромѣ презрѣнія, ты по заслуживаешь. Спасибо, спасибо! Ты отлично платишь мнѣ за мою любовь!
-- Но объясни мнѣ, почему для того, чтобъ любить тебя, мнѣ необходимо ненавидѣть Спартака, благороднѣйшаго и честнѣйшаго изъ людей?
-- Благороднѣйшаго и честнѣйшаго изъ людей! съ ироніей повторила Эвтибида.-- Я тоже, глупый ты человѣкъ, была обманута этой фальшивой добродѣтелью; я тоже считала Спартака, героемъ, путь не богомъ, хотя голова у меня и не чета твоей. Но потомъ, противъ воли, я должна была убѣдиться, какъ дважды два четыре, что въ немъ нѣтъ ничего, кромѣ честолюбія, что всѣ его добродѣтели -- притворство. Ты-жe съ твоей бараньей головой...
-- Эвтибида! зарычалъ Окноманъ.
-- Ты, же съ твоей бараньей головой, дерзко продолжала дѣвушка, не спуская съ него своихъ кошачьихъ глазъ,-- ты ничего не видишь; ты поешь ему гимны, валяешься у его ногъ какъ презрѣнный рабъ.
-- Эвтибида! вскричалъ, едва сдерживаясь, германецъ.
-- Я не боюсь твоихъ угрозъ! воскликнула куртизанка,-- потому-что ты такъ-же трусливъ, какъ и глупъ.
-- Эвтибида! громовымъ голосомъ крикнулъ Окноманъ, вскакивая со своего мѣста и бросаясь на нее съ сжатыми кулаками.