-- Милости просимъ, прекрасный гладіаторъ, воскликнула Нутація.-- Я счастлива, что меня посѣтилъ такой доблестный и знаменитый мужъ.
Затѣмъ, обращаясь къ Требонію, она прибавила:
-- Иди, или сюда, вотъ въ эту комнату. Я приготовила тебѣ такой ужинъ, какой бываетъ только у Марка Красса.
-- Посмотримъ, посмотримъ! сказалъ Требоній, хлопнувъ ее по плечу.-- А пока подай намъ амфору фалернскаго, да только скажи, какое оно у тебя? Старое?
-- О, боги-покровители! вскричала Лутація, -- онъ спрашиваетъ меня: старо-ли мое фалернское! Старое-ли! Да ему пятнадцать лѣтъ. Розлито въ консульство Кая Целія и Луція Энобарба {Древніе римляне, разливъ вино въ амфоры, надписывали на печати имена консуловъ, во время которыхъ совершено разливаніе.}.
Вино, дѣйствительно, оказалось хорошимъ; ужинъ тоже былъ недуренъ. Неудивительно поэтому, что разгулъ былъ полный. Только одинъ Спартакъ, котораго всѣ превозносили и угощали, вслѣдствіе-ли такого множества ощущеній, испытанныхъ втеченіи этого дня, или вслѣдствіе глубокой радости по поводу возвращенной свободы,-- только онъ одинъ былъ грустенъ, ѣлъ неохотно и вовсе не смѣялся.
-- Клянусь Геркулесомъ, я не понимаю тебя, Спартакъ, сказалъ, наконецъ, Требоній, собиравшійся было налить ему стаканъ и замѣтившій, что онъ еще полонъ.-- Что съ тобой? Ты сегодня вовсе не пьешь?
-- Отчего ты такъ печаленъ? спросилъ его, въ свою очередь, одинъ изъ гостей.
-- Глядя на тебя, Спартакъ, замѣтилъ гладіаторъ, въ которомъ по акценту можно было узнать самнита,-- можно подумать, что ты сидишь не на пиру друзей, празднующихъ твое освобожденіе, а на поминкахъ родной матери,
-- Матери! воскликнулъ Спартакъ, весь вздрогнувъ при этомъ словѣ. Голова его опустилась еще ниже отъ тяжелыхъ думъ, лицо сдѣлалось еще мрачнѣе.