Тогда Требоній, вставъ съ своего мѣста, провозгласилъ:
-- Пью за свободу!
-- За свободу! воскликнули, сверкая глазами, несчастные гладіаторы, вставъ съ своихъ мѣстъ и высоко поднявъ стаканы.
-- Счастливъ ты, Спартакъ, что получилъ ее при жизни, сказалъ тихимъ голосомъ молодой гладіаторъ съ бѣлокурыми, какъ ленъ, волосами; -- насъ-же освободитъ одна могила.
При первомъ крикѣ "свобода" лицо Спартака мгновенно просвѣтлѣло. Онъ всталъ во весь ростъ и, поднявъ стаканъ, тоже воскликнулъ громкимъ, звучнымъ голосомъ:
-- За свободу!
Но слова бѣлокураго гладіатора, вырвавшіяся какъ стонъ изъ наболѣвшей груди, заставили снова омрачиться его чело. Онъ не допилъ своего стакана. Голова его упала на грудь, и онъ стоялъ, погруженный въ свои печальныя думы.
Нѣсколько мгновеній въ комнатѣ царствовала глубокая тишина. Глаза десяти гладіаторовъ были устремлены на Спартака съ выраженіемъ зависти и энтузіазма, радости и сожалѣнія.
Молчаніе это нарушилъ самъ Спартакъ. Совершенно забывъ, гдѣ онъ, онъ началъ сперва тихо, потомъ громче напѣвать одну гладіаторскую пѣсню, которая часто раздавалась въ школѣ Аціона въ часы отдыха.
"Онъ родился вольнымъ, какъ соколъ, летающій подъ облаками; онъ былъ могучъ, какъ левъ аравійской пустыни. Потомъ нагрянули чужеземцы и сковали желѣзомъ его богатырскія руки и въ цѣпяхъ повезли его далеко, далеко! И вотъ не за родину, не за домъ и семью, а на забаву свирѣпой толпы сражается и умираетъ несчастный гладіаторъ!"