Тогда Эвтибида подошла къ коню и легла рядомъ съ убитымъ животнымъ, подсунувъ подъ него ногу, такъ-что можно было подумать, что всадникъ и конь упали оба подъ ударами непріятеля.
Шумъ битвы тѣмъ временемъ все усиливался, приближаясь къ тому мѣсту, гдѣ лежала Эвтибида. Свирѣпые крики побѣдителей по могли заглушить отчаянныхъ воплей и проклятій побѣжденныхъ.
Видя полную неудачу всѣхъ своихъ надеждъ, мучимая сознаніемъ своего безсилія и униженія, Эвтибида чувствовала какую-то небывалую слабость, уныніе, малодушіе. Вдругъ ей показалось, что солнце блѣднѣетъ и какой-то туманъ застилаетъ ей глаза. Въ то-же время она почувствовала жгучую боль въ лѣвой рукѣ. Приподнявшись на правомъ локтѣ, она увидѣла, что повязка ея вся красна отъ крови. При этомъ видѣ лицо ея, и безъ того блѣдное, сдѣлалось землисто-зеленымъ. Въ глазахъ у нея потемнѣло. Она хотѣла крикнуть, призвать на помощь, по изъ ея посинѣлыхъ губъ вырвался только слабый стопъ. Пытаясь приподняться, она опрокинулась навзничь и уже не шевелилась больше.
Римляне, потерявъ всякій порядокъ, бѣжали, охваченные паническимъ страхомъ, и по думали больше о сопротивленіи. При видѣ поля, покрытаго трупами десяти тысячъ ихъ товарищей, гладіаторы съ удвоеннымъ бѣшенствомъ накинулись на враговъ, никому не давая пощады. Пораженіе Геллія было полное и ужасное. Четырнадцать тысячъ его воиновъ легло на полѣ битвы, и самъ консулъ, раненый, спасся только благодаря быстротѣ своего коня. Ничтожные остатки его арміи, за нѣсколько часовъ грозной и побѣдоносной, бѣжали по всѣмъ направленіямъ, безъ знаменъ и значковъ, въ хаотическомъ безпорядкѣ.
Радость гладіаторовъ, по поводу такой блистательной побѣды, была, однако, омрачена мыслью о гибели двухъ германскихъ легіоновъ, и Спартакъ, вмѣсто празднованія, назначилъ въ этотъ день трауръ по всему войску.
На другой допь послѣ этой двойной битвы, побѣдители предали погребенію тѣла своихъ убитыхъ товарищей. Все поле на громадномъ пространствѣ было покрыто гигантскими кострами, на которыхъ сожигались сложенные сотнями трупы гладіаторовъ.
Тѣло Окномана, положенное на отдѣльный костеръ, было покрыто благовоніями, присланными по приказанію Спартака, трепещущими жителями Норціи, и завернуто въ бѣлый саванъ изъ горнаго льна. Спартакъ поцѣловалъ нѣсколько разъ трупъ своего сподвижника и прерывающимся отъ слезъ голосомъ произнесъ надъ нимъ надгробное слово, въ которомъ припоминалъ доблести покойника, его безпредѣльную храбрость, честность и прямоту. Затѣмъ, взявъ въ руки факелъ, онъ первый поджегъ костеръ, который вскорѣ вспыхнулъ яркимъ пламенемъ, наполняя воздухъ благоуханнымъ дымомъ.
Пепелъ Окномана былъ положенъ въ бронзовую урну, также присланную гражданами Норціи, и поставленъ въ палатку Спартака, который и хранилъ его впослѣдствіи какъ величайшую драгоцѣнность.
Изъ десяти тысячъ германцевъ, сражавшихся вмѣстѣ съ Окноманомъ, только пятдесятъ-семь человѣкъ тяжело раненыхъ было подобрано на полѣ битвы. Изъ нихъ остались въ живыхъ только девять {Плутархъ.}.
Въ числѣ этихъ девяти была и Эвтибида. Храбро сражаясь съ римскими легіонерами и будучи тяжело ранена въ лѣвую руку, она упала вмѣстѣ со своимъ конемъ, убитымъ подъ нею въ то время, какъ она, очевидно, неслась съ какимъ-нибудь приказомъ Окномана.