Тогда Краевъ приказалъ всѣмъ своимъ легіонамъ выстроиться въ каре вокругъ преторія, поставивъ внутри безоружныхъ, подавленныхъ стыдомъ и горемъ бѣглецовъ.
Затѣмъ Крассъ, принадлежавшій къ числу краснорѣчивѣйшихъ ораторовъ Рима, произнесъ рѣчь, въ которой сурово и безпощадно выставлялъ на видъ всю постыдность ихъ поведенія, вредъ, причиненный отечеству, позоръ римскихъ знаменъ, побѣдоносно облетѣвшихъ всю вселенную.
-- Сенатъ выбралъ меня, закончилъ онъ, -- чтобы покончить съ этой войной, продолжающейся уже, въ стыду нашему, три года, и я покончу ее. Если любовь къ отечеству и чувство долга недостаточны, чтобы удержать васъ отъ бѣгства передъ возмутившимися рабами, то я волью въ васъ храбрость страхомъ жестокихъ наказаній. Объявляю, что всякій легіонъ, обратившій тылъ такому врагу, будетъ подвергнутъ децимированію. И сегодня я начну съ этихъ трусовъ, которые теперь стоятъ съ опущенными головами и слезами стыда и слишкомъ поздняго раскаянія на глазахъ.
Несмотря на всѣ просьбы любимѣйшихъ своихъ трибуновъ и многочисленныхъ патриціевъ, находившихся въ его войскѣ, онъ остался непоколебимъ и приказалъ немедленно бросать жребій.
Тогда изъ каждаго десятка выбирали по жребію одного и предавали его ликторамъ, которые, давъ нѣсколько ударовъ палками несчастному, рубили ему голову.
Эта казнь, тѣмъ болѣе ужасная, что часто приходилось погибать именно воинамъ, доблестно исполнявшимъ, завѣдомо всѣмъ, свой долгъ, возбудила величайшую скорбь среди легіоновъ, присутствовавшихъ при ней. Произошло нѣсколько мучительныхъ эпизодовъ. Особенно сильное сожалѣніе возбудила участь двадцатилѣтняго юноши, по имени Эмилій Глабріонъ {Плутархъ, Аппіанъ Александрійскій.}. Онъ мужественно сопротивлялся напору гладіаторовъ, сражаясь въ первыхъ рядахъ, и, несмотря на двѣ раны, до самой послѣдней минуты оставался на своемъ посту, ободряя товарищей. Только охваченный толпой, онъ былъ увлеченъ во всеобщее бѣгство. Всѣ это знали и громко заявляли передъ всѣмъ войскомъ. Но жребій указалъ его, и онъ долженъ былъ погибнуть.
Среди всеобщаго плача храбрый юноша подошелъ къ Крассу и, несмотря на блѣдность смерти, покрывавшую его лицо, твердымъ голосомъ сказалъ:
-- Наказаніе, которому ты подвергаешь насъ, не только полезно для блага республики, но и вполнѣ справедливо, потому-что наши легіоны заслужили его своимъ постыднымъ бѣгствомъ. Жребій упалъ на меня, и я долженъ умереть. Но такъ-какъ ты знаешь, Маркъ Крассъ, такъ-какъ всѣ товарищи знаютъ и свидѣтельствуютъ, что я не былъ трусомъ, по сражался, какъ слѣдуетъ римлянину, и не оставлялъ своего поста, несмотря на раны, которыя ты видишь,-- причемъ онъ указалъ на свою грудь и поднялъ вверхъ лѣвую руку, повязанную окровавленной повязкой,-- то прошу у тебя какъ милости -- пусть палка ликтора не оскверняетъ моихъ плечъ, прежде чѣмъ топоръ отрубитъ мнѣ голову.
Всѣ окружающіе претора плакали, и онъ самъ не могъ скрыть глубокаго волненія.
-- Соглашаюсь на твою просьбу, благородный юноша, отвѣчалъ онъ,-- и горько мнѣ, что не могу даровать тебѣ жизни, которой ты такъ достоинъ...