-- А вотъ какая: ничего не говоря двумъ твоимъ товарищамъ, ты, вмѣстѣ со мной, спрячешь въ укромное мѣсто дары, которые я принесла твоему богу, и потомъ пойдешь со мной въ лагерь. Обѣщаю, что ты останешься доволенъ сегодняшнимъ днемъ... Я устрою въ честь тою великолѣпный пиръ, достойный такого благочестиваго жреца и честнаго гражданина какъ ты.
-- Клянусь богами, ты, кажется, не довѣряешь мнѣ.
-- Нѣтъ! Но бываютъ люди съ такой чувствительной совѣстью!..
-- Но я право не знаю...
-- Слѣдуетъ-ли тебѣ идти со мной? Но какъ-же быть иначе? Кто-же поможетъ мнѣ принести обѣщанные тебѣ десять талантовъ? Или пять? Я, кажется, обѣщала пять?
-- Десять, десять, ты обѣщала десять!.. торопливо сказалъ Стендидій.
-- Все равно. Если даже я сказала пять, это ошибка; я намѣрена принести въ жертву Богу десять талантовъ, если онъ поможетъ мнѣ въ моей мести.
Послѣ этихъ словъ, всякія колебанія сдѣлались невозможны, и Стендидій, спрятавъ хорошенько подаренныя ему вещи, послѣдовалъ за Эвтибидой въ римскій лагерь.
Крассъ настолько довѣрялъ теперь Эвтибидѣ, что позволялъ ей входить и уходить изъ лагеря, когда и съ кѣмъ угодно. Ее пропустили безъ всякаго затрудненія чрезъ ворота лагеря, и она провела жреца въ свою палатку, гдѣ въ пятидесяти-лѣтнемъ фалернскомъ онъ утопилъ печаль, причиненную ему недовѣріемъ гречанки.
Глубокой ночью Эвтибида, перекинувъ черезъ плечо мечъ и надѣвъ на голову маленькій стальной шлемъ, вышла вмѣстѣ съ Стендидіемъ изъ римскаго лагеря, сопровождаемая двумя рабами-каппадокійцами, принадлежащими Марку Крассу.