Вдругъ Катилина и его товарищи услышали крикъ, повторенный почти хоромъ:
-- А, Родопея, Родопея!
При этомъ имени Спартакъ весь вздрогнулъ. Онъ вспомнилъ свою Фракію, свои горы, свой домъ, свою бѣдную семью! Сколько горькихъ воспоминаній, сколько разрушенныхъ надеждъ!
-- Добро пожаловать, добро пожаловать, прелестная Родопея! кричало нѣсколько голосовъ.
-- На, выпей! Вѣдь ты за этимъ пришла, сказалъ могильщикъ, наливая ей стаканъ. Всѣ окружили дѣвушку. Она была дѣйствительно очень хороша собой. Ей было не болѣе двадцати лѣтъ. Правильное розовое личико свѣтилось парою прелестныхъ голубыхъ глазъ; длинныя бѣлокурыя косы раскидывались по плечамъ и вокругъ ея стройнаго стана. Она была одѣта въ голубую тунику, обшитую серебряной бахромой; на рукахъ блестѣли серебряные браслеты. Тонкая вуаль, тоже голубого цвѣта, повязывала ея голову, закрывая до половины лобъ. По всей ея наружности можно было догадаться, что она не римлянка, но рабыня. А костюмъ ясно обличалъ, какимъ ремесломъ, быть можетъ, противъ своей воли, должна заниматься несчастная.
Насколько можно было заключить по чрезвычайно ласковому и довольно скромному обращенію съ ней даже грубыхъ и развращенныхъ посѣтителей таверны "Венеры погребальной", эта дѣвушка должна была обладать необыкновенной привлекательностью и стоять гораздо выше своего ужаснаго положенія. Нельзя было сомнѣваться также и въ томъ, что, несмотря на свою притворную веселость, она была несчастна.
Въ трущобу Лутаціи она попала въ первый разъ нѣсколько мѣсяцевъ тому, назадъ, убѣжавъ, вся избитая и окровавленная, отъ своего хозяина, ремесломъ сводника. Здѣсь ее обласкали, дали глотокъ вида, и съ тѣхъ поръ каждые два-три дня она непремѣнно заходила къ Лутаціи, гдѣ отдыхала отъ той адской жизни, какую заставлялъ ее вести ея подлый патронъ. Она съумѣла своимъ милымъ личикомъ и ласковыми, но скромными манерами смягчить сердца, даже грубыхъ завсегдатаевъ Венеры погребальной, которые обращались съ ней отечески-покровительственно.
Родопея сидѣла рядомъ съ Лутаціей и прихлебывала изъ стакана вино, поданное ей друзьями, и шумъ, вызванный ея приходомъ, начиналъ уже утихать, какъ вдругъ въ противоположномъ углу комнаты началъ подниматься шумъ совсѣмъ иного рода, грозившій самыми серьезными послѣдствіями.
Тамъ могильщикъ Лувеній, его товарищъ по имени Арезій и нищій Веленій, расхрабрившись подъ вліяніемъ винныхъ паровъ, начали бранить на чемъ свѣтъ стоитъ всѣхъ вообще патриціевъ и въ частности Катилину, присутствіе котораго въ кабакѣ ни для кого не составляло болѣе тайны. Несмотря на всѣ усилія товарищей, унять ихъ не было никакой возможности. Особенно бѣсновался Арезій, верзила, мало чѣмъ уступавшій атлету Каю Тауривію.
-- Нѣтъ, нѣтъ, клянусь Геркулесомъ, вопилъ онъ, -- этимъ піявкамъ, которыя живутъ нашимъ потомъ и кровью, нельзя позволить оскорблять насъ своимъ присутствіемъ въ мѣстахъ, гдѣ только мы и можемъ отдохнуть! Вонъ его!