И съ легкостью птички Мирца выпорхнула изъ комнаты. Спартакъ не замѣтилъ этого, -- до такой степени онъ былъ занятъ своими думами.
Рудіарій увидалъ Валерію въ первый разъ мѣсяцъ тому назадъ, когда однажды, уходя отъ Мирцы, онъ встрѣтился съ ней въ ту минуту, когда она сходила съ носилокъ.
Чувство, возбужденное блѣднымъ лицомъ и огненными очами Валеріи въ сердцѣ бѣднаго фракійца, было мгновенно и непреодолимо. Это было одно изъ тѣхъ внезапныхъ влеченій, которыхъ ни объяснить, ни побѣдить невозможно. Тотчасъ-же въ его душѣ возникла, какъ мечта, какъ сонъ, какъ самая смѣлая и несбыточная надежда, мысль когда-нибудь поцѣловать край туники этой женщины, казавшейся ему прекрасной, какъ Палада, величественной, какъ Юнона, очаровательной, какъ Венера.
Безъ сомнѣнія, какое-то таинственное, непонятное притяженіе существовало между Спартакомъ и Валеріей, потому что, несмотря на все колосальное различіе въ положеніи ихъ обоихъ, и въ ней съ первой-же встрѣчи возникло, какъ мы это видѣли, нѣчто аналогичное тому, что чувствовалъ бѣдный гладіаторъ.
Вначалѣ злополучный фракіецъ силился изгнать изъ своего сердца это новое для него чувство, такъ-какъ разсудокъ говорилъ ему, что любовь его не только невозможна, по она -- просто бредъ съумасшедшаго, безуміе, которому нѣтъ равнаго. И все-таки образъ этой женщины преслѣдовалъ его повсюду, упорно, неотвязно. Она вставала передъ нимъ живая, каждый разъ все болѣе и болѣе очаровательная, и голова его кружилась, чувство росло, пока, наконецъ, не достигло чудовищныхъ размѣровъ и не поглотило всѣхъ его способностей, всѣхъ помышленій.
Повинуясь какому-то неодолимому влеченію, самъ того не замѣчая, онъ нѣсколько разъ приходилъ къ дому Суллы и, спрятавшись за колоною его портика, ждалъ, когда Валерія выйдетъ оттуда. Такимъ образомъ, невидимый для нея, онъ часто любовался ею, и каждый разъ она казалась ему еще прекраснѣе, и съ каждымъ днемъ росло въ его душѣ то чувство обожанія, нѣжности, восторга передъ этой женщиной, котораго онъ но только объяснить, но и понять не могъ.
Только однажды Валерія замѣтила его, и на минуту ему показалось, будто она взглянула на него благосклонно, ласково и даже, можетъ быть, съ любовью. Но онъ тотчасъ-же прогналъ отъ себя эту мысль, какъ галюцинацію, какъ продуктъ собственной страсти, ибо чувствовалъ, что сойдетъ съума, если будетъ долго останавливаться на ней.
Легко вообразить себѣ, какое впечатлѣніе должны были при такомъ состояніи души произвести на бѣднаго гладіатора слова Мирцы.
Онъ здѣсь, въ домѣ Суллы, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ этой женщины, этой богини, для которой онъ готовъ былъ принести въ жертву жизнь, честь, все! Онъ здѣсь, и вскорѣ будетъ въ ея присутствіи, можетъ быть, наединѣ съ нею; онъ услышитъ ея голосъ, увидитъ вблизи ея черты, глаза, улыбку, -- улыбку, которой Спартакъ никогда не видѣлъ, но которая должна была быть чѣмъ-то божественно-прекраснымъ. Онъ здѣсь, въ разстояніи нѣсколькихъ мгновеній отъ счастія, какого не только никогда не ждалъ, но о которомъ не смѣлъ даже мечтать!.. Но неужели это правда? Что, если все это только сладкій бредъ влюбленнаго, мечты его разыгравшагося воображенія? Или, можетъ быть, онъ сходитъ съума? А что, если онъ уже съумасшедшій?
При этой ужасной мысли Спартакъ вскочилъ и испуганными глазами сталъ озираться вокругъ, ища сестру. Но ея уже не было. Онъ приложилъ руки къ головѣ, какъ-бы желая остановить сильные удары молота, раздававшіеся въ его вискахъ.