Конклавъ Валеріи былъ расположенъ въ зимней половинѣ ея помѣщенія (такъ какъ римскіе патриціи каждое изъ четырехъ временъ года мѣняли обыкновенно помѣщеніе) и представлялъ собою маленькую, уютную комнатку, обитую драгоцѣнной восточной матеріей, подъ складками которой были искусно скрыты желѣзныя трубы, служившія для нагрѣванія комнаты въ холодную погоду.
Съ середины потолка висѣла лампа массивнаго золота съ тремя рожками, представляя собою розу съ листьями. Освѣщая комнату только на половину, она наполняла ее нѣжнымъ полусвѣтомъ и топкими благовоніями, примѣшанными въ дорогому маслу, горѣвшему въ ней.
Въ этой изящной комнаткѣ, убранной въ восточномъ вкусѣ, не было другой мебели, кромѣ кушетки, кресла, обитыхъ бѣлой шелковой матеріей, и двухъ-трехъ табуретокъ, обитыхъ той-же матеріей; у средней стѣны стоялъ низенькій серебряный комодъ съ четырьмя ящиками, на каждомъ изъ которыхъ были барельефы замѣчательнѣйшей работы, изображавшіе собою четыре побѣды Суллы.
На комодѣ стоялъ трафинъ изъ горнаго хрусталя съ выпуклыми цвѣтками и фигурками, драгоцѣнное произведеніе аретинскихъ мастеровъ {Плиній: "Естеств. истор.", XXXV, 46, и Марціалъ, 1, 5.}. Въ немъ хранился прохладительный напитокъ изъ фруктоваго сока, часть котораго была уже налита въ муринскую чашу, стоявшую рядомъ съ графиномъ. Эта муринская чаша, брачный подарокъ Суллы, сама по себѣ представляла цѣлое состояніе, потому что стоила отъ тридцати до сорока миліоновъ сестерцій,-- до такой степени цѣнились эти чаши у римлянъ {Плиній, тамъ-же, ХXXVII, 7; Проперцій, IV, 26; Ювеналъ, VI, 151.}.
Въ этомъ уединенномъ, тихомъ, благоухающемъ уголкѣ, граціозно развалившись на софѣ, полу-лежала прекрасная Валерія, одѣтая въ бѣлую шерстяную тунику, обшитую серебряной бахромой. Опершись правой рукой на подушку, она лежала съ полузакрытыми глазами, такъ-что можно было подумать, будто она спитъ. Очевидно, ея мечтанія, въ морѣ которыхъ она утопала, были очень пріятны, потому что до такой степени заставили ее забыть дѣйствительность, что она рѣшительно не замѣтила, какъ рабыня ввела въ конклавъ Спартака.
Не слыхала она, какъ скрипнула дверь, когда они вошли, и какъ скрипнула она снова, когда Мирца удалилась.
Спартакъ, блѣдный, какъ статуя изъ пароскаго мрамора, стоялъ въ нѣмомъ благоговѣніи, не спуская глазъ съ Валеріи. Еслибы въ комнатѣ находился кто-нибудь посторонній, то онъ могъ-бы разслышать порывистое дыханіе рудіарія. Но Валерія ничего не слышала.
Вдругъ она встрепенулась, точно кто-нибудь назвалъ ее по имени, или ей сказали, что Спартакъ здѣсь. Быстро сѣвъ на кушетку, она обратила свое зардѣвшееся лицо къ фракійцу и тихо проговорила:
-- А!.. Это ты!
Вся кровь прихлынула къ лицу Спартака при звукахъ этого голоса. Онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по направленію къ Валеріи, хотѣлъ что-то сказать, но отъ волненія не могъ проговорить ни слова.