-- Да благословятъ тебя боги, доблестный Спартакъ! сказала, наконецъ, Валерія.
Теперь и Спартакъ успѣлъ уже нѣсколько оправиться.
-- Боги благословили меня далеко не по моимъ заслугамъ, о, божественная Валерія, сказалъ онъ, -- потому что они дали мнѣ величайшее счастье, какое только доступно человѣку на землѣ -- счастье говорить съ тобою!
-- Ты не только храбръ, отвѣчала Валерія, и радостная улыбка озарила ея лицо,-- ты и любезенъ, Спартакъ!
Затѣмъ она вдругъ спросила его по-гречески:
-- На родинѣ, прежде, чѣмъ попасть въ плѣнъ, ты былъ однимъ изъ предводителей твоего народа, по правда-ли?
-- Я былъ княземъ могущественнѣйшаго изъ племенъ Фракіи, отвѣчалъ Спартакъ тоже по-гречески, такъ какъ говорилъ на этомъ языкѣ съ атическимъ совершенствомъ {Плутархъ: Жизнь Красса.}.-- У меня были семья, друзья, родина. Я былъ богатъ, могущественъ, счастливъ и, повѣрь мнѣ, о, Валерія,-- былъ добръ, справедливъ и...
Тутъ голосъ его оборвался.
-- И не считался, продолжалъ онъ, оправившись, -- варваромъ, презрѣннымъ рабомъ и гладіаторомъ!
Глубокое состраданіе отразилось на блѣдномъ лицѣ Валеріи. Она съ нѣжностью взглянула на Спартака и ласково проговорила: