Напротивъ того, чѣмъ далѣе будемъ идти къ началу исторіи человѣческаго разума въ Европѣ, тѣмъ болѣе видѣть будемъ примѣровъ небреженія о драгоцѣнныхъ отрасляхъ всеобщей учености, и, къ сожалѣнію, о тѣхъ самыхъ, которыя имѣютъ ближайшее вліяніе на человѣческую жизнь, на разсужденія о естественныхъ явленіяхъ, на распространеніе гражданскаго благосостоянія и на умноженіе невинныхъ удовольствій. Самыя полезныя отдѣленія наукъ, Математика, Физика и Географія, были чрезвычайно несовершенны, и недостатокъ въ сихъ знаніяхъ имѣлъ весьма вредное вліяніе даже на тѣ самыя науки, въ коихъ исключительно тогда упражнялись. Богословскія и философическія разсужденія не были подкрѣпляемы опытностію, которая одна только дѣлаетъ ихъ полезными. Авторы сихъ разсужденій, погружаясь въ глубину непроницаемую для здраваго разсудка, не могли просвѣтить его, ниже быть самимъ отъ него просвѣщенными и обогащенными. Многія теоріи затемнялись разными баснями, и самыя науки, съ ревностію воздѣлываемыя, оказывали мало успѣха, потому что имъ недоставало свѣта тѣхъ частей учености, которыя однѣ только подкрѣпляютъ глубокомысленныя философическія размышленія, просвѣщаютъ ихъ и дѣлаютъ употребительными.
Ничто недоказываетъ справедливѣе сего благотворнаго вліянія математическихъ и физическихъ наукъ на умозрительныя, какъ исторія послѣдняго исправленія Философіи. Можно простить Баконy, Галилею, Кеплеру то, что они презирали Философію своего времени; они конечно не поступили бы такъ съ нею въ нынѣшнемъ ея видѣ, когда она великими ихъ открытіями направлена по лучшимъ путямъ, особливо съ того времени, какъ Декарть, Локкъ, Невтонъ, Лейбницъ, Вольфъ при свѣтѣ опытовъ своихъ отважились проникнуть въ самую глубину Философіи. -- И такъ всеобщее воздѣлываніе всѣхъ отраслей учености есть одинъ изъ самыхъ надежныхъ признаковъ просвѣщенія народа или столѣтія. Какъ скоро полезныя науки, дотоль презираемыя, начинаютъ приходить между народомъ въ уваженіе, то вмѣстѣ съ симъ онѣ приходятъ и въ цвѣтущее состояніе; чѣмъ ревностнѣе и счастливѣе занимаются ими, тѣмъ болѣе возрастающее просвѣщеніе распространяетъ свой благотворный свѣтъ.
2 e. Второй признакъ просвѣщенія конечно есть соединеніе тонкаго и правильнаго вкуса съ важными науками. Сей вкусъ открываетъ въ нихъ любителю то, что истинно велико, благородно, возвышенно, изящно и полезно. Столь драгоцѣнный небесный даръ не есть однакожь плодъ неутомимаго прилѣжанія и труда, онъ рѣдко достается въ удѣлъ запыленному или отъ глубокихъ разсужденій изсохшему ученому въ уединенной кельѣ: онъ образуется только въ обществахъ, въ обращеніи съ особами различнаго состоянія, онъ неизвѣстенъ тѣмъ, которые отъ уединенія содѣлались суровыми и угрюмыми, и которые имѣютъ нечувствительное сердце; онъ живетъ съ тѣми только, коихъ нравъ и сердце тихими радостями, и чистымъ наслажденіемъ, невинными удовольствіями сохраняютъ и подкрѣпляють его кротость и природную чувствительность. По сему можно судить о просвѣщеніи того вѣка, въ которомъ проклинаемы были образцовыя, удивленія достойныя произведенія древности, a уважаемы самыя бѣдныя повѣсти и безобразнѣйшія школьныя сочиненія,-- когда ученый, отчужденный отъ обращенія съ людьми и незнакомый съ радостями общества, долженъ былъ всю жизнь свою провождать въ принужденномъ или добровольномъ, но всегда неестественномъ удаленіи отъ свѣта: и особенно отъ обхожденія съ тѣмъ поломъ, который сообщаетъ суровому нраву нѣчто изъ своей кротости, который стараніемъ нравиться и своею нѣжною чувствительностію умягчаетъ сердца и нравы мужчинъ, считаетъ вкусъ ихъ, дѣлаетъ ихъ способнѣйшими къ чувствованію изящнаго.
3 е. Третій признакъ просвѣщенія, по моему мнѣнію, есть распространеніе онаго во всѣхъ состояніяхъ. Пока науки будутъ исключительною собственностію одного какого-либо сословія людей, которое сверхъ того еще по особливымъ законамъ совершенно отдѣлено отъ всѣхъ прочихъ; до тѣхъ поръ можно утверждать съ достовѣрностію, что въ такомъ народѣ не льзя ожидать значительныхъ успѣховъ просвѣщенія, въ мрачныя времена среднихъ вѣковъ одно только духовенство занималось науками; прочія же сословія упорно оставались въ невѣжествѣ, которое воинскую суровость дѣлало почтенною. Въ сіи мрачныя времена ученое сословіе людей съ одной стороны и прочія состоянія съ другой, можно сказать, были нѣкоторымъ образомъ двумя другъ отъ друга совершенно отчужденными народами у которые жили между собою въ толикомъ отдаленіи, что одинъ отъ другаго не могъ заимствовать никакого образованія; отъ чего въ одномъ осталось невѣжество, a въ другомъ варварская ученость. Хотя жалкіе остатки прежде просвѣщеннаго народа по видимому и соединялись съ дикими ордами своихъ побѣдителей; но сіе соединеніе для обоихъ не имѣло никакой выгоды въ просвѣщеніи. Все, что могли ученые предложить своимъ побѣдителямъ, состояло только въ обезображенныхъ истинахъ, во множествѣ непонятныхъ лжеумствованій, убивающихъ всякое просвѣщеніе; и потому сумнительно даже, могъ ли такой даръ быть очень полезнымъ для варваровъ, хотя бы и предположить, что они приняли его отъ своихъ учителей. Но сего не могло быть; ибо отчужденіе между просвѣтителями и просвѣщаемѣыми сдѣлалось еще значительнье отъ того, что тѣ и другіе не имѣли общаго языка, который могъ бы служить имъ орудіемъ ко взаимному сообщенію. Книги ученыхь очень мало способствовали къ просвѣщенію неученаго состоянія, потому что онъ писались на такомъ языкъ, который не былъ даже понятенъ другому ученому. Латинскій языкъ обыкновенно употреблялся въ книгахъ и во всенародномъ богослуженіи; отечественный же не имѣлъ еще словъ, изгибовъ и оборотовъ, которые могли бы выражать со всѣми красками и оттѣнками, какъ мысли, такъ и чувствованія, составляющія отличіе народа хотя мало просвѣщеннаго; а, языкъ ученыхъ потерялъ всѣ выраженія и обороты, которые въ успѣхъ просвѣщенныхъ Грековъ и Римлянъ были столь богаты, сильны и звучны.
Сіе зло, произшедшее отъ пренебреженія отечественнаго языка, исправлено было часто чрезъ возобновленіе наукъ. Правда, что сокровища древности нѣсколько питали души ученыхъ и содѣйствовали къ очищенію ихъ вкуса; но сіе частное исправленіе мало имѣло вліянія на цѣлое. Упражненія ученыхъ въ древней словесности нисколько необогащали разума ихъ познаніями. Сіи ученые спорили между собою о словахъ, опредѣляли ихъ значеніе, истощали весь умъ свой, чтобъ вывесть по крайней мѣрѣ красивую фразеологію. Но когда любовь къ произведеніямъ древности стала повсемѣстною, когда она распространилась на всѣ прочія состоянія, то Римская и Греческая ученость появилась между вельможами, даже при дворахъ и между прекраснымъ поломъ въ такомъ блескъ, которому невозможно не удивляться. Симъ ученымъ образованіемъ всегда доказывается стремленіе къ драгоцѣннымъ познаніямъ, заслуживающимъ все наше уваженіе; имъ доказывается какія чудеса знакомство съ Платономъ, Цицерономъ, Епиктетомъ и Маркомъ Авреліемъ производить въ душахъ, имъ подобныхъ; хотя мы и должны признаться, что Анна Грей и Королева Елисавета, очень хорошо разумѣвшія Латинскій и Греческій языки, заслуживаютъ наше удивленіе болѣе возвышенностію мыслей и чувствованій, почерпнутыхъ ими изъ собственной души своей, нежели упражненіями въ ученыхъ языкахъ, и что онѣ природные таланты свои образовали въ школѣ великихъ происшествій и важныхъ занятіи, a не наставленіямъ ни ученыхъ изслѣдователей языковъ, ни самыхъ лучшихъ схоліастовъ, ни комментаторовъ.
И такъ просвѣщеніе не могло сдѣлать знатныхъ успѣховъ въ Европѣ. Пока науки преподаваемы были только на ученыхъ языкахъ, до тѣхъ поръ пребыли онъ собственностію одного только класса людей; и даже самое сіе состояніе не могло успѣшно обработывать наукъ, пока упражненіе въ оныхъ продолжалось посредствомъ иностраннаго и притомъ еще мертваго языка. Обѣ сіи истины должно доказать въ особенности, и мы начнемъ съ послѣдней.
Мертвый языкъ имѣетъ свое опредѣленное количество выраженій изъ коего почерпать долженъ тотъ, кто желаетъ употреблять ихъ. Сіи выраженія имѣютъ свои постороннія понятія, свои оттѣнки, показывающіе каждое понятіе съ той стороны, съ которой разсматриваютъ его тѣ, къ природному языку коихъ выраженія принадлежали. Желающій пользоваться сими мертвыми языками, не можетъ обогатить ихъ ни изображеніями новыхъ понятій, ниже означеніемъ древнихъ понятій съ новой стороны. И такъ онъ находится въ неприятной дилеммѣ, либо лишить науку знатнаго ея распространенія, либо заслужить упреки за варварскій слогъ. Признаюсь охотно, что большая часть Латыни въ среднія времена возникла отъ недостатка во вкусѣ, однакожъ невижу, какъ бы можно было соблюсти чистоту слога, когда писатель хотѣлъ выражать понятія, для которыхъ онъ не находилъ словъ во всемъ запасъ классической Латыни.
Почти столъ же великое препятствіе въ исправленіи наукъ есть иностранный языкъ, на которомъ занимаются ими въ какомъ нибудь народѣ. Иностранному языку научаемся сперва посредствомъ природнаго; посредствомъ сего послѣдняго получаемъ первыя ясныя о вещахъ понятія о ему собственно принадлежатъ выраженія и чувствованія, которыя служатъ основаніемъ всей нашей мысленной системѣ, между тѣмъ какъ слова иностранныхъ языковъ даютъ намъ одни только понятія о словахъ нашего природнаго языка. Ученый не родится ученымъ, ниже становится таковымъ съ своего младенчества, умъ его развивается сначала подъ руководствомъ матери, или няньки. И такъ первыя предварительныя понятія свои о предметахъ, чувствамъ подлежащихъ, заимствуетъ онъ подъ руководствомъ тѣхъ, кои не могутъ ему внушить ихъ ни на какомъ чужеземномъ языкѣ; онѣ вкореняются въ душѣ его тѣми самыми выраженіями, посредствомъ которыхъ получилъ онъ ихъ въ первый разъ, и все еще болѣе утверждаются въ ней чрезъ употребленіе ихъ въ общежитіи. По сей причинѣ выраженія понятій на отечественномъ языкѣ должны быть гораздо яснѣе, должны возбуждать понятія опредѣленнѣе, точнѣе, живѣе, явственнѣе, нежели выраженія иностраннаго языка. Легко можно судить, сколь бы много лишилась вся мысленная система ясности, живости, силы и красоты, еслибъ она была облечена въ одежду иностраннаго языка. A посему, сколь для любителя наукъ желательно, чтобы, для обогащенія нашего разума изъ сокровищницы ученыхъ языковъ и для сообщенія нашихъ свѣдѣній чужестраннымъ ученымъ, сохранилась древняя словесность, столь же будетъ желать онъ для блага наукъ, чтобы не пренебрегали обработыванія природнаго языка.
Еще легче можно усмотрѣть вредныя слѣдствія сего небреженія для неученыхъ состояній; ибо еще доказывается какъ природою вещей, такъ и опытностію. Поелику въ средніе вѣки познанія ученыхъ мужей, хотя бы онѣ впрочемъ и были полезны для общежитія, не могли простираться на прочія состоянія, будучи заключены въ сокровенныхъ и недоступныхъ убѣжищахъ темнаго школьнаго языка; то весь народъ нашелся принужденнымъ просвѣщаться самъ собою, безъ помощи ученыхъ. И сіе образованіе должно было, такъ сказать, родиться между нимъ; родиться -- какъ будто въ мірѣ совсѣмъ не существовали науки, коихъ свѣтъ могъ бы озарить мрачный умъ его!
Первые плоды словесности, произведенные таковымъ народомъ на своемъ отечественномъ языкѣ, должны были необходимо заключать въ себѣ исторію его дѣяній и происхожденія. Но сія исторія не могла служить поученіемъ и руководствомъ ни для политики государей, ни для благоразумія гражданъ, ибо занятія народныя ограничивались только воинскими, часто странными предприятіями, да и самая военная наука еще не приведена была въ систему. Она служила только къ возбужденію чванства, къ разгоряченію страсти къ опаснымъ подвигамъ, къ питанію и оживленію воинственнаго духа въ часы уединенія. Сего намѣренія тѣмъ лучше достигали, чѣмъ болѣе душа была поражаема изумленіемъ, страхомъ; ужасомъ, страстями, которыя однѣ только способны потрясать душу суроваго человѣка, находящую по свойству своему приятную пищу въ сильныхъ движеніяхъ. Чудесные и рыцарскіе вымыслы, коими необразованный умъ съ великимъ удовольствіемъ занимается, должны были: либо наполнять пустые промежутки въ исторіи, либо, въ случаѣ ихъ особливой вѣроятности, занимать мѣсто существенныхъ событій, когда посредствомъ оныхъ вымысловъ надлежало достигать цѣли, недостигаемой съ помощію одной обнаженной истины.