Казана, встречая старика, всегда дружески кланялась ему, а тот обыкновенно приветствовал ее словами: "Да благословит тебя Бог, дитя мое"! или: "Как приятно старику видеть такую цветущую молодость"!
Несколько лет тому назад, -- она еще была ребенком, -- он прислал ей ягненка, с прелестною белою шерстью и, после того, променял ее отцу, на зерновой хлеб, его имения и скот, который сам вырастил; все, что Осия рассказывал о Казане, еще более усилило к ней расположение старика.
Он считал ее самою лучшею девушкою в Танисе и, будь она еврейского происхождения, Нун не задумался бы женить на ней своего сына.
Теперь же, увидя свою любимицу в таком ужасном положении, Нун почувствовал к ней сильную жалость, так что даже слезы выступили у него на глазах, а голос дрожал, когда он, приветствуя Казану, увидел окровавленную повязку у ней на плече.
После того, как раненую уложили в постель, Нун предоставил свой ящик с лекарствами в распоряжение сведущей в лечении пророчицы; Мирьям попросила мужчин выйти из палатки и оставить ее одну с больной; когда же жена Гура позвала их, то раненая была вновь перевязана и ей дано было подкрепляющее лекарство.
Казана лежала на белоснежном белье, с гладко причесанными волосами, хотя еще и слипавшимися от присохшей к ним крови, и походила скорее на ребенка, чем на взрослую женщину.
Она дышала тяжело и на ее губах и щеках не показывалось ни кровинки, и только когда молодая женщина во второй раз выпила питье, приготовленное ей Мирьям, то открыла глаза.
У ног ее постели стоял старик со своим внуком; первый едва удерживал слезы.
Уверенность Ефрема в том, что Казана -- дурная женщина и изменница, все время не покидала его; однако, он не сказал никому ни слова о том, что видел и слышал у ее палатки.
Для Нуна же она не переставала быть все тем же "милым ребенком", каким он ее знал в детстве, и потому, когда больная открыла глаза, старик улыбнулся ей с отеческою нежностью. Она тотчас же узнала и Нуна и его внука, и хотела было кивнуть им головою, но сильная слабость помешала ей. Однако, ее выразительное лицо доказывало и удивление и радость, а когда Мирьям в третий раз поднесла ей лекарство, то больная, видя озабоченные лица мужчин, собрала все свои силы и сказала: