Оставшись с Ефремом и Нуном, больная как будто вздохнула свободнее и сказала:
-- Так лучше. Эта высокая женщина... с темными сросшимися бровями... Эти черные, как ночь, глаза; -- они горят так ярко, но все же от них веет холодом. Эта женщина... Осия любил ее, отец? Скажи мне; я спрашиваю не из пустого любопытства.
-- Он уважал ее, -- возразил огорченный старик, -- как всякий из нашего народа; она высокого ума; Господь Бог через нее изъявляет свою волю; ты же, моя любимица, была дорога Осии с самого детства.
Больная как будто задремала; на ее устах появилась счастливая улыбка.
Такое состояние продолжалось довольно долго, так что Нун подумал, что это уже приближение смерти и стал прислушиваться к дыханию больной, держа в руках лекарство.
Казана, казалось, ничего не замечала; но когда она снова открыла глаза и, протянув руку, взяла лекарство, то выпила его и сказала:
-- Сейчас мне казалось, точно я видела его, Осию. Он был в воинском одеянии, в таком же, когда в первый раз взял меня на руки. Я была еще маленькая и боялась его, потому что он такой серьезный; кормилица рассказала мне, что он убил много врагов. Потом я стала радоваться, когда он приходил, и скучать, когда его не было. Так и проходили годы, а вместе с ними росла и моя любовь. Мое молодое сердце было так полно им, так полно... когда меня принуждали выходить за других, когда я уже была вдовою.
Последние слова она сказала едва слышно, но, отдохнув немного, продолжала:
-- Осия все это знает, кроме того, как я беспокоилась, когда он был в походе, и как я не могла дождаться его возвращения. Наконец-то, он приехал обратно и как я тогда радовалась свиданию с ним. Но он, Осия!.. Женщина... я знаю это от Ефрема -- эта высокомерная женщина позвала его в Пифом. Но он вернулся обратно, и тогда... О, Нун, твой сын... Это было самое тяжелое... Он отказался от моей руки, которую отец предложил ему... Это было так больно!.. Я не могу больше... Дайте мне пить!
При этих словах ее щеки покрылись румянцем; опытный старик видел, что подобное волнение все более и более приближало ее к смерти и просил ее успокоиться; она же настаивала на том, что не может даром терять времени и, как бы желая унять жгучую боль, прижала руку к груди и продолжала: