-- Да, да! А принц был мне очень противен. А стыд какой, срам! О, как все это было ужасно!..
-- И ты все это сделала ради моего сына? -- прервал ее старик, прижимая к губам ее руку, которую он омочил слезами.
Она же повернула голову к Ефрему и тихо проговорила:
-- И о нем я также думала. Он такой молодой и должен был работать в рудниках?
Юноша также припал к ее руке и покрывал ее поцелуями, а она, посмотрев ласково и на деда и на внука, сказала слабым голосом:
-- Все будет хорошо, если боги даруют ему свободу.
-- Сегодня же я со своими товарищами, а дедушка с пастухами отправимся к рудникам и разгоним сторожей Осии, -- ответил Ефрем.
-- И он узнает из моих собственных уст, -- прибавил старик, -- как верна была ему Казана и что всей его жизни не хватило бы отблагодарить ее за такую жертву.
Но вдруг с лица больной исчезло выражение страдания, она смотрела вдаль. Так прошло несколько минут; но она опять встревожилась и тихо сказала:
-- Все теперь хорошо, все... одно только... Мой труп... без бальзамирования... без священного амулета...