Москва, 31-го іюля 1790.
1) При подобныхъ отношеніяхъ препровождаены были почтъ-директоромъ Пестелемъ и послѣдующія копіи съ секретно вскрываемыхъ имъ писемъ, Это -- тотъ самый Иванъ Борисовичъ Пестель, который впослѣдствіи, въ 1806 г., былъ назначенъ генералъ-губернаторомъ Сибири и о которомъ недобрая память живетъ въ этомъ краѣ и по сіе время. Помощникъ его, по дѣятельности въ московскомъ почтамтѣ, Трескинъ былъ переведенъ имъ въ Иркутскъ губернаторомъ. Въ 1809 году Пестель уѣхалъ въ Петербургъ и отсюда-то съ помощью такихъ сподвижниковъ, какимъ былъ Трескинъ, правилъ Сибирью. Сынъ Пестеля -- полковникъ П. И. Пестель, декабристъ, умеръ 13-го іюля 1826 г. Извѣстно, что онъ презираль своего родителя. Ред.
1.
Настасья Плещеева -- Алексѣю Михайловичу Кутузову, въ Берлинъ.
22-го іюля 1790 г. Знаменское.
Ежели-бъ вы знали, сколько ваше письмо меня разогорчило, вы бы вѣрно лучше желали обмануть меня, нежели сказать, что вы долго не будете. Я какъ радовалась, дѣлала планы въ головѣ своей, какъ бы васъ уговорить сюда въ деревню погостить. Вы бы здѣсь были такъ уединены, какъ вамъ угодно. Но всѣ сіи воображеніи вашимъ письмомъ разрушились -- и я горько заплакала. Право, вы такъ не можете меня любить, какъ я васъ люблю. Ежели бы вы столько-жъ любили, все бы вы оставили. Кто три года чего не могъ сдѣлать, то уже хотя десять живи, такъ все то-жъ будетъ. Я вамъ сіе пророчествую и, истинную правду сказать, я никакого успѣха вамъ не желаю, потому что пользы никому быть не можетъ. Вольно вамъ мучиться и жить въ чужой землѣ ни почто, и никто не скажетъ спасиба. Я сколько-нибудь всѣхъ вашихъ друзей знаю и лучше хочу для нихъ остаться при моемъ недовѣрчивомъ нравѣ, нежели съ на~ шею легковѣрностью.
Вы очень хорошо разсуждаете и совѣтъ вашъ полезенъ, ежели бы я его уже сто разъ не употребляла. Какая была польза тѣмъ людямъ, которые прежде васъ увѣряли меня въ дружбѣ, обманывать меня, однако-жъ, очень долгое время они сіе продолжали и нынѣ , есть нѣкоторые -- также продолжаютъ, да я уже знаю, какъ мнѣ съ ними вести себя, то что-жъ вы на сіе скажете? Я вамъ точно докажу это, что сіе со мною было, есть и будетъ. Я не хочу тѣхъ людей именовать. Ежели бы я говорила съ вами, не было бы у меня тайнаго отъ васъ ничего, а то я пишу и осуждена на долгое время писать. А мнѣ тысячу вещей желается вамъ сообщить, но писать ни какъ не могу рѣшиться. Первое для того, что письмо можетъ пропасть; второе и для того, какъ вы не захотите отвѣчать, то кто васъ принудитъ, а я только разсержусь, -- и опять выйдетъ ссора, которая и такъ мнѣ очень дорого стоила.
А что вы пишете про нашего общаго друга -- милорда Рамзея {Н. М. Карамзина.} то, къ несчастію, я почти всего того-жъ ожидаю. Вы такъ написали, какъ бы вы читали въ моемъ сердцѣ; но, къ счастію, что не всѣ, напримѣръ, вы знаете причины, которыя побудили его ѣхать. Повѣрите-ль, что я изъ первыхъ, плакавъ предъ нимъ, просила его ѣхать; другъ вашъ Алексѣй Александровичъ -- второй. Знать, что сіе было нужно и надобно. Я, которая была вѣчно противъ онаго вояжа, и дорого, дорого мнѣ стоила оная разлука. Да, таковы были обстоятельства друга нашего, что сіе непремѣнно было должно сдѣлать. Послѣ этого скажите, возможно-ли мнѣ било и будетъ любить злодѣя, который всему почти сему главная причина? Каково разставаться съ сыномъ и другомъ, и тогда, когда я не думала уже увидѣться въ здѣшнемъ мірѣ. У меня тогда такъ сильно шла горломъ кровь, что я почитала себя очень близкою къ чахоткѣ. Послѣ сего скажите, что онъ изъ упрямства поѣхалъ. Я все бы вамъ порядочно описала, но, право, силъ нѣтъ писать въ страхѣ, что письмо пропадетъ.
Вы пишете, что онъ будетъ навсегда презирать свое отечество, и сама сего смертельно боюсь. А какъ я составляю часть того-жъ, то и меня, стало, будетъ ненавидѣть. Горько мнѣ сіе думать. Вы говорите, чтобы я ему простила сію слабость. Это уже не слабость, а болѣе; чувствую, къ стыду моему, что я на него буду сердиться и мучить себя стану. А того, кто причиной сего вояжу, вообразить безъ ужаса не могу, сколько я зла ему желаю! О, Тартюфъ {Гамалѣа?}!
Что еще болѣе вамъ скажу, что я въ себѣ и за добродѣтель не почитаю, но сіе родилось со мною, что я отъ роду моего никому зла не желала, знать, что мнѣ больно! Полно мнѣ о семъ писать; а скажу вамъ только то, что я, увидѣвъ Рамзея, не стану съ нимъ говорить о его вояжахъ. Вотъ ноя сатисфакція за его рѣдкія письма; и ежели онъ начнетъ, то я слушать не стану. Ежели будетъ писать -- читать не стану, и первое мое требованіе, дабы онъ не отдавалъ никакъ въ печать своихъ описаній.