-- То то не туда. Шелъ бы лучше къ ребятамъ. Они тамъ убираютъ.
-- И то, мамочка...
Проходя обратно столовой, онъ еще разъ наклонилъ голову въ шкафъ и пропустилъ рюмочки двѣ три... А въ саду дѣти затѣяли возню около прясла. Они понадѣвали на себя валенки и весело прыгали.
-- Папаша, или сюда!..
Черезъ минуту кухарка со смѣхомъ докладывала матушкѣ:
-- Батюшка-то съ ребятами шубы повывернули, медвѣдями нарядились. Онъ у нихъ за главнаго, а Гаврикъ -- поводильщикомъ... Умора!
Безпорядокъ былъ тотчасъ же устраненъ: матушка не прельстилась ролью медвѣжихи, которую ей дерзновенно предлагалъ разыгравшійся батюшка...
III.
На другой день, рано утромъ, о. Вадимъ отслужилъ наскоро обѣдню, а потомъ молебенъ по случаю семейнаго торжества, и было пріятно видѣть всю семью за благодарственной молитвой... Но дома о. Вадиму стало не по себѣ: онъ горько осуждалъ свою глупость. Попадья произнесла нѣсколько разъ одно яркое и обидное слово. Заставляла ли она дѣтей одѣваться по праздничному, разставляла ли мебель, стучала ли посудой, разстилала ли на столы свѣжія скатерти, она не забывала въ каждую раздраженную фразу вставить -- "дуракъ". Тѣмъ же реченіемъ она сопровождала всякую бутылку, которую ставила на столъ, всякую коробку консервовъ и даже телячью ногу. Не меньше сотни разъ обернулось оно въ воздухѣ, безъ прямого обращенія къ кому бы то ни было, и въ достаточной степени насытило комнату и сердце о. Вадима горькими мыслями, отравившими всѣ уготованныя яства и питія. Онъ понималъ безъ поясненій, что, если есть въ домѣ глупецъ, то именно онъ, "глава и хозяинъ." Въ самомъ дѣлѣ: назвалъ гостей, которые никогда у него въ домѣ не бывали, -- земскаго, податного, станового, управляющаго графскимъ хуторомъ, слѣдователя... Ну, пусть бы одни духовные пріѣхали, -- это такъ, это въ порядкѣ вещей. А свѣтскіе -- зачѣмъ они?! Къ чему это знакомство? Развѣ поѣдешь къ нимъ съ отвѣтнымъ визитомъ? Пріѣдутъ, поѣдятъ, попьютъ, а потомъ тебя же осудятъ: это не такъ, то не этакъ, вотъ тебѣ и все удовольствіе. Одно только разореніе и срамъ. Попадья суетится, изъ кожи лѣзетъ, торопится, гоняла за десять верстъ къ благочиннихѣ за формой для мороженаго. Работникъ и всѣ ребята отмахали руки, а мороженое все не свертывается. Попадья ругается: "Иди верти самъ, дуракъ!" И вертѣлъ... Теленочка зарѣзали, а какой славный былъ -- породистый бы вышелъ... Принесли въ жертву человѣческимъ обычаямъ, гдѣ главнымъ богомъ является бездонное чрево. Четырехъ куръ закололи, и все несущихся. У одной въ нѣдрахъ разсыпано было до сотни желтыхъ зародышей... Сколько бы яицъ нанесла за лѣто... Жаль, очень жаль... А кто виноватъ? "Я, дуракъ безмозглый. Еще доппель-кюммелю закатилъ бутылку! Что за вино, когда именно его пить надлежитъ, -- ничевошеньки не знаю... Бакалейщикъ-подлецъ, узналъ, кто у меня будетъ, и втравилъ: безъ доппелю, дескать, земскій и обѣдать не садится... Ахъ, дуракъ! А-ахъ болванъ! А-а-ахъ!!" Даже рванулъ себя о. Вадимъ за локонъ длинныхъ курчавыхъ волосъ.
-- Ужъ скорѣе бы пріѣхали. А то попадья изведетъ меня въ конецъ, все попрятала на замокъ. "Ты хоть трезвымъ встрѣть гостей, говоритъ, а то будутъ думать, что -- безпросыпный". Муки, адскія муки! Хоть бы рюмочку! Право, впору хоть къ дьякону, ей-Богу... Скучно, очень скучно одному со своими мыслями...