-- И еще есть бутылка, но такая, что и выговорить невозможно... Ду-ду... ну-ду... Шабашъ! Захлестнуло, а въ глазахъ мельтешится...
Матушка всплеснула руками:
-- Дуракъ! Батюшки, какой дуракъ! Какъ есть сумасшедшій! На десять цѣлковыхъ всякой дряни привезъ. Ну, скажи, Александровна, есть ли въ немъ умъ? А?
-- Да, ужъ...-- Но дьяконица не успѣла договорить, потому что батюшка погрозился на нее и сказалъ, запинаясь:
-- Ты у меня, дьяконица, молчи... Молчи! Слышишь? Я тебя знаю... Знаю-а! Не твое дѣло... Учи своего дьякона, а попа въ покоѣ оставь... Удались.
Попадья начала причитывать:
-- Иродъ ты эдакій! Дурья голова! Вѣдь у насъ семья. Вѣдь пятеро ихъ у насъ!
-- А хоть бы и пятью пятеро -- что за бѣда? -- подбоченился о. Вадимъ фертомъ. -- Всѣхъ напою и накормлю. Всѣхъ воспитаю! Всѣмъ дамъ образованіе. Учись, ребята! Всѣ учись! Ни-ничего не бойся. У вашего отца руки во-какія! Мозолистыя... Шея толстая, какъ у быка, спина верблюжья, -- сдюжу! Всѣ, всѣ садитесь на меня. Ну, живо? Гаврикъ, Сашка... Прыгайте, мошенники!
Дѣти ужасно любили отца въ такомъ расположеніи. Въ обычное время онъ былъ сухъ, слова не скажетъ, никого не приласкаетъ, за то подъ веселую руку отличался подмывающимъ краснорѣчіемъ и заражающей веселостью, между тѣмъ какъ мать только "нюни распускала", ныла, преувеличивая нужду до непонятныхъ для дѣтскаго ума размѣровъ и отталкивая ихъ отъ себя нищенствомъ духа. И на всѣ ея мрачныя картины и жалкія слова о. Вадимъ въ веселомъ состояніи говаривалъ:
-- А вотъ и врешь, попадья. А вотъ и проживемъ! А мать ваша, ребята, то есть ни чорта не понимаетъ... Духа въ ней нѣтъ, одно только мя...