Продолжительное одиночество отняло у нея способность различать дѣйствительность отъ фантазіи, внѣшнее отъ внутренняго. Взглядъ ея былъ полонъ удивляющейся боязливости, какъ смотритъ покинутый въ пустынѣ младенецъ на являющагося ему ангела еще не зная, съ чѣмъ онъ явился: съ гнѣвомъ или милостью.
Деронда покраснѣлъ отъ этого взгляда, котораго онъ больше чувствовалъ, нежели замѣчалъ.
-- Вы хотите знать, англичанка-ли я?-- спросила она.
-- Я ничего не хочу знать, исключая того, что вы сами мнѣ скажете -- отвѣтилъ онъ, все еще боясь, что она не совсѣмъ нормальна,-- но не лучше-ли вамъ отдохнуть и не говорить?
-- Нѣтъ, я вамъ скажу. Я родилась въ Англіи, но я еврейка.
Деронда ничего не отвѣтилъ, но удивился тому, что самъ не призналъ въ ней еврейскаго типа, хотя всякій, видавшій нѣжныя лица испанскихъ молодыхъ дѣвушекъ, могъ принять ее и за испанку.
-- Вы меня презираете?-- Грустно спросила она.
-- Я не такъ глупъ.
-- Конечно, есть много дурныхъ евреевъ.
-- Также, какъ и христіанъ; но вѣдь это не можетъ служить для меня причиной презирать ихъ.