Вотъ въ какомъ положеніи были дѣла въ Кветчамѣ, когда Клесмеръ выѣхалъ оттуда.
ГЛАВА XXIII.
-- Пойдите пожалуйста въ церковь, мама,-- сказала Гвендолина на другое утро;-- я желала-бы поговорить наединѣ съ м-ромъ Клесмеромъ. (Онъ отвѣтилъ на ея записку, что пріѣдетъ въ 11 часовъ).
-- Это едва-ли прилично,-- замѣтила м-съ Давило съ безпокойствомъ.
-- Не въ нашемъ положеніи думать о такихъ пустякахъ!-- презрительно воскликнула Гвендолина;-- это нелѣпо и оскорбительно.
-- Не все-ли тебѣ равно, если Изабелла будетъ сидѣть молча въ углу?
-- Нѣтъ, она не можетъ сидѣть смирно, а непремѣнно станетъ грызть ногти и смотрѣть на меня, выпуча глаза. Повѣрьте, мама, я никогда не сдѣлаю ничего глупаго, и позвольте мнѣ дѣйствовать такъ, какъ я знаю. Уведите ихъ всѣхъ въ церковь.
Конечно, Гвендолина поставила на своемъ, но м-съ Давило все-же оставила дома миссъ Мери и двухъ младшихъ дочерей, которыя должны были сидѣть въ столовой у окна, чтобъ придать дому обитаемый видъ.
Утро было прелестное: осеннее солнце мягко свѣтило въ окна и отражалось на спинкахъ старинной мебели, на полинявшихъ картинахъ, на старомъ органѣ, у котораго, Гвендолина разыграла роль св. Цециліи въ веселый день прибытія въ Офендинъ, и на открытыхъ половинкахъ двери въ пріемную, гдѣ она являлась передъ публикой въ греческомъ костюмѣ Герміоны. Это послѣднее воспоминаніе теперь всего болѣе сосредоточило на себѣ ея вниманіе. Клесмеръ вѣдь пришелъ въ восторгъ отъ ея позы и мимики! Вопросъ о томъ, что онъ думалъ о ея драматическомъ талантѣ, теперь имѣла для Гвендолины особенную важность. Быть можетъ, никогда въ жизни она не чувствовала такой зависимости отъ другихъ, такой необходимости въ посторонней поддержкѣ, какъ въ настоящую минуту. Она сама сознавала въ себѣ, достаточно ума и силы для всего, что угодно, но желала, чтобъ это мнѣніе было подтверждено кѣмъ-нибудь другимъ, и ее безпокоило только одно, что Клесмеръ ее зналъ слишкомъ мало, а потому имѣлъ не достаточно основаній, чтобъ вывести о ней справедливое заключеніе.
Дожидаясь Клесмера, она, чтобы убить время, стала перебирать ноты на фортепьяно; но случайно увидѣвъ себя въ зеркалѣ, она съ любовью начала разсматривать свою собственную особу. Вся въ черномъ, безъ малѣйшихъ украшеній, сіяя бѣлизной своей кожи, рельефно выступавшей между свѣтло-каштановой косой и чернымъ воротничкомъ платья, она представляла въ эту минуту чудную модель для скульптора, который, глядя на нее, непремѣнно задумалъ-бы создать древне-римскую статую изъ чернаго, бѣлаго и бураго мрамора.